Вы здесь: ГлавнаяАгроАрт

Через линзы фарцовки

7 октября 2013 в 10:50

Для читателей АгроАрта полная версия интервью с известным фотографом Сергеем Борисовым

 
Интервью данное Сергеем Борисовым Михаилу Бастеру для проекта "Хулиганы80"
 
СБ ---Фотографией я  стал заниматься  с момента когда родители на 12-ый День Рождения подарили мне фотоаппарат «Смена». Затем в фото кружке в московском городском Доме пионеров. По сравнению с теми же 80-ми, заниматься фотографией в 60-е было намного проще, это было достаточно стабильное время для Союза, и все это стоило копейки. 
МБ ---Закрывался в ванной и при красном свете мучил  пленку и  бумагу?)
СБ---Дома условий не было никаких, поэтому я поднимался на третий этаж к соседу дяде Володе. Мы жили вчетвером  в 8-ми метровой комнате в  коммуналке возле Рижского вокзала, хоть и одной большой семьей родственников, но непонятно что лучше, жить с незнакомыми людьми или с родными. Снохи враждовали постоянно,  кроме двоюродных сестер, был  двоюродный брат и я его пытался воспитывать тумаками, но он от меня убегал, а догнать я его не мог. (смеются)  До революции в доме были, так сказать  удобства, но видимо они отказались сотрудничать с новой властью, а после войны и вовсе умерли. Туалет не работал и все ходили во двор, а в ванной солили огурцы. Как ни странно, в нашем доме жила также техредактор какой-то важной газеты, может быть даже «Правды». Она наряду с дядей Володей, стала первым профессиональным критиком моих фотографий.
Место очень близкое тому, что было описано  в песне Высоцкого – « на 28 комнаток всего одна уборная». Я даже знаю о каком доме в песне у Владимира шла речь, мы с этим домом «враждовали». А район, нынче представляющийся чуть ли не центральным, в то время был почти что окраиной. Рядом находились не спокойные районы Марьиной рощи, Самотека, да и Сокольники были не так уж далеко. Дворовая атмосфера выражалась в бесконечных ребячьих драках маленьких дворов «до кровянки». Шпана была тоже, но нами, мелюзгой, она не интересовалась. Я имею ввиду не хулиганов, а уже настоящих взрослых урок в кепочках и  «прохорях»,  многие из которых были голубятниками, а часть  бродила маленькими компаниями и  играли в карты в сараях, которые были разбросаны по местности. Запомнилась кликуха одного из авторитетов – «Лалай». Иногда эти миры пересекались с нашим в виде каких то отдельных историй, но поскольку денег  и ценностей у нас не было, мы их не интересовали. Дело в том что, нас послевоенников было много, а их единицы, и  только один довоенник с нашего двора имел к этому отношение. К нему один раз пришел его брат весь в порезах, которые образовались из-за того что он бежал из лагеря через «колючку». Потом его свинтили через неделю и отправили обратно в лагеря, но он успел показать свои татуировки, среди которых был мотив Ленина-Сталина на груди, что запомнилось. Романтика уголовная витала на уровне словечек и песен под гитару, но серьезно в это впутываться никому не хотелось. В школе полагалась  синяя гимназическая форма, с ремнем. Фуражка с кокардой. И этой формы было два вида - хлопчатобумажная и шерстяная. Догадываюсь, каких усилий потребовало это у моей мамы, но она все таки купила мне шерстяную, которая считалась престижней.
 Фестиваль 57ого года я не застал, поскольку детей на этот период рекомендовалось эвакуировать, но в принципе, я так или иначе ездил в лагеря ежегодно, и для меня эвакуация не имела принципиального значения. Хотя слухи  и ароматы во дворе витали о том, что будет очень много шпионов, которые будут закладывать  взрывчатку, и чтобы  дети  ни в коем случае не брали из рук иностранцев жвачку, поскольку она будет непременно отравлена. (смеются). Двоюродные сестры потом с восторгом, что-то вспоминали, но я был слишком маленьким, чтобы серьезно этим интересоваться.  
Мне кажется, что тогда единственной советской жвачкой мог быть «вар», как мы называли битум, который  дети иногда пожевывали. Разница между нами в том, что ты хотя бы знал, что это такое. Это сейчас и даже в 80-е было известно, как она выглядит и что с ней делать, а тогда даже слово, само по себе,  было новым и никто ничего толком не знал. Жвачка ассоциировалась с верблюдами и коровами (смеется).   Иллюзии рассеялись в классе 7-м, когда я ее попробовал,  к этому времени я уже  занимался в фотокружке Московского городского Дома пионеров, что в переулке Стопани. Причем  в кружок мы пошли вместе с тем самым двоюродным братом, который от меня когда то убегал, к тому времени мы сблизились. Кружок вел знаменитый Израиль Исаакович Гольдберг.  Там мы учились композиции кадра, технике проявки и печати. Приносили фотографии и Израиль Исаакович отмечал ошибки. Но основная учеба шла в спорах между ребятами.  Впрочем, прозаниматься долго фотографией не получилось потому, что меня унесло новым увлечением - археологией. Откровенно говоря, я комплексовал со своей «Сменой» перед ребятами лучше экипированными. Для кружка я иногда просил дядю Володю разрешить мне что-то снять его широкоформатными «Любителем» или «Москвой». От того же Дома пионеров организовывались выезды на раскопки и  в них участвовали ребята из кружков. Там  я познакомился с ребятами из центра, в основном из района Чистых Прудов, и это давало понимание, что  они намного продвинутей,  чем мое школьное окружение. Какого- то снобизма или презрительности по отношению ко мне не было и меня тянуло  к подобному надрайонному общению. Выезжали мы в археологические экспедиции, жили в палаточных лагерях, и вот на второй год поездок, случилась смена. Приехали ребята во вторую смену уже в образах Крисов, Винов и других персонажей из «Великолепной семерки», а мы ее еще не видели, поскольку находились в июне на полевых работах. Они были как бы на новом витке, постоянно цитировали этот фильм и это  было отражением того как кино, моделировало сознание. Какая- то переломная точка была в этом и в том,  что они же начали петь новые песни под гитару. Я тогда спросил, что это за песни такие и мне ответили: - «Окуджава». Окуджава, слово  абсолютно не знакомое. Что такое Окуджава? Звучит как икебана (смеются).
Выяснилось, конечно, что это поэт и бард  Булат Окуджава и осенью, разучив его репертуар, уже мы с друзьями со двора бродили переулками и горланили  новые песни. Увлечение раскопками разбавляло школьные годы, которых стало 11 , вместо десяти. 
МБ --А фотография?
СБ ---Фотография при этом заглохла, дядя Володя заболел, в фото кружок как-то неудобно, дома негде. И вот про негде. Рома Новак, сын чемпиона-тяжелоатлета который тогда выступал в цирке, жил со мной в одной палатке в экспедиции. Я как-то попал к нему в квартиру и разницу в условиях проживания, которая меня в детстве не сильно заботила, впервые ощутилась именно тогда. Я не помню сколько там было комнат, но по сравнению с нашей восьмиметровкой - это казалось хоромами. Я просто не мог никого к себе приглашать и заниматься там своими делами. Однажды ко мне приехал друг по экспедиции, и вот какая штука…. Сейчас уже сложно вспомнить как все тогда договаривались о встречах. Телефона у нас не было, может быть, я ему позвонил или он просто приехал наобум. И вот когда он ко мне приехал на велосипеде из центра, я ощутил дикую ущербность, потому что его некуда было пригласить. В нашей комнате просто негде было повернуться. Мы не смогли бы  ни  сесть, ни постоять.  В этот момент я остро ощутил дикость своего положения.. Сейчас смотря на фотографии этого дома с покоцанными стеклами, я понимаю что мы жили в каком то гетто.  
Чтобы поступить в институт, надо было иметь рабочий стаж два года, и я устроился  в Театр Советской Армии, поскольку он был не так далеко. И учился днем, а вечером работал осветителем. Там меня приняли в комсомол. Секретарем была, по-моему, актриса Алена Покровская,  а простыми комсомольцами, служившими в армейской команде театра были Сергей Шакуров, Сергей Никоненко и другие, ныне небезызвестные люди. А вот фотографией я там занимался с Сергеем  Реусенко, тоже служившем,  с которым после театра, к сожалению не общался. 
МБ ---Работать надо было обязательно?
СБ --Вышел указ про двухлетний стаж, необходимый для поступления в институт. Возможно, были крутые люди,  которые могли это дело обойти, но я  к крутым не относился, да и работа в театре мне нравилась. К этому моменту нас разуплотнили и мы переехали в Останкино, на улицу Королева. Ситуация можно сказать изменилась, двухкомнатная квартира казалась раем и мать сияла от счастья. Экспедиции закончились, сложился другой уровень общения, который  украшался гуляниями по ВДНХ.  В итоге я поступил, несмотря на чудовищный конкурс, в институт Культуры на отделение Культпросветработы. Специализация режиссер народного театра. Учеба давала  отсрочку от армии и все казалось прекрасным. Случилось так, что однажды я сжег свой комсомольский билет. Это была глупая бравада, и  с высоты прожитых лет, думаю, что если подобное делать, то тогда уж  на Красной площади.(смеется)
МБ --То есть акт диссидентства или подростковая глупость?
СБ --То и другое. Хотел перед девочками повыпендриваться,  прочитал стихи «послание Есенину», где были слова «И мне не хочется, поверь задрав штаны бежать во след за этим комсомолом»  и кто-то стукнул. В результате меня исключили из института. На комиссии в военкомате,  на вопрос о том падал ли я когда-нибудь в обморок, я честно ответил утвердительно. Я действительно несколько раз падал и мама обращалась к врачу. Думаю, это были голодные обмороки. Не потому, что есть было нечего, а просто где-то набегавшись на голодный желудок, терял  сознание на короткий срок. Стали проверять, расспрашивать  и что-то их  озадачило, в результате чего мне дали статью 2-б, со страннейшим диагнозом «каталепсия с редкими припадками». Чем удивили и меня и окружающих. Слово это для меня было непонятным, я пытался искать его по всяким энциклопедиям и еле  нашел.
МБ --Вообще каталепсией называют «восковой  гибкостью», которую наблюдают у катотоников-шизофреников. Рассматривают как следствие максимально выраженной внушаемости и повторением увиденных жестов и слов. (смеются)
СБ --С другой стороны, я обрадовался такому резкому освобождению, но радоваться пришлось не долго. Потому что статья сделала меня  изгоем.  То есть на нормальную работу устроиться было невозможно. И я пошел грузчиком на базу снабжения вагонов- ресторанов. Была вот такая организация, где я проработал около года, откуда пошел на курсы директоров вагонов-ресторанов. Ситуация свела с хорошими людьми и стал я ездить в этих вагонах по стране. Конечно, мне повезло, что сразу попался хороший шеф-повар, который хорошо  ко мне относился, делал за меня всю отчетность и поэтому больших финансовых проколов не было. Могу сказать, что эти поездки были замечательны. Я открыл для себя Среднюю Азию, Душанбе, Самарканд, Караганду, Лениногорск- это были потрясающие впечатления. Красота невероятная,  жизнь какая-то настоящая. Мне тогда исполнился 21 год, и насколько знаю, я был самым молодым директором вагона-ресторана. Совсем мальчишка, поэтому наверное все работники относились ко мне нормально, а я для придачи  директорского имиджа отрастил бороду(смеется). Купил себе два фотоаппарата – один ФЭД,  другой Зенит, об иностранных почему то не задумывался, и стал снимать пейзажи, жанровые сценки. 
В  поездах существовала своя отдельная жизнь, в вагонах-ресторанах  гуляли отдыхающие, каталы и освободившиеся зеки. Как то раз меня бородатого мальчишку, подозвал один зек и сказал:-«пахан, налей чего-нибудь». В общем, от директора было одно название, потому что участвовать надо было во всем. Но я потом понял, что это все здорово, но нельзя же всю жизнь  прокататься. И я оттуда ушел,  промышляя иногда фарцовкой, чем собственно занималась немалая часть населения страны в силу существовавшего дефицита в различных областях и регионах.
МБ ---А  когда в поездах работал  не промышлял?  Это же отдельная ниша  как бы тогда сказали для «не трудовых доходов», которой занимались  в основном проводники, что отразилось некогда в сюжетах фильма Вокзал на двоих.
СБ ---Представляешь, нет. Не до этого было и как то незачем. Во время пересменок  я на двоих с моим тогдашним другом Кириллом Кацевманом продюссировал  «группу», тогда еще так называлось- не было точного определения ВИА или рок-группа. Устраивали сэйшены. Группа называлась «Орфей», солистом в ней был Леня Бергер, а на лидер-гитаре играл Слава Добрынин. Вернее он тогда был Славой Антоновым, но ему пришлось сменить фамилию, когда он стал  писать песни, потому, что уже был Юра Антонов. С Юрой я тоже подружился. В 1969 году. Точно это  помню, потому, что у меня долго хранился негатив его снимка с датой. Мы с ним довольно плотно дружили,  и позднее я оформил ему несколько пластинок. Как, впрочем, и Славе. Ну вот, вернувшись к столичной жизни, окунулся в ситуацию «слоеного пирога» отношений, когда опять нужны были подтверждения статуса, в первую очередь визуальные.  Сменил несколько работ, причем некоторые были достаточно экзотическими. Вплоть до  работы инструктором по  физической гимнастике на галантерейной фабрике, использующей труд инвалидов(смеются) Устроился я не просто «гоголем», как называли тогда людей которые просто устраивались , клали трудовую и на работу если и появлялись, то только за зарплатой. Я так тоже иногда делал, но туда я все-таки время от времени заходил. Инвалидов там было немного, а в основном там были девушки, хоть и не моего круга общения. При этом вся эта показуха которая выражала понятие «хорошо трудиться» выражалась и в спортивных соревнованиях, когда каждой участнице выдавался рубль на обед и они куда-то должны были ехать соревноваться, например в баскетбол. Давались отгулы на этот день. Я собирал эти деньги, девчонок отпускал домой и в отличие от коллег по цеху, которые клали эти деньги в карман, просто передавал начальнику по спорту, который ставил нам какие-то призовые места. Обычно третье, потому что первое и второе делили начальник и замначальника,  но все равно я поднял показатели с шестнадцатого места на третье, что показало мои невероятные  успехи на ниве физической культуры (смеются)
А в основном жил по принципу «Тусовка прокормит». В частности, помогал Юре Айзеншпису, который когда то был продюсером  дружественной «группы» «СоколА», а в описываемый период наладил снабжение Москвы «водолазками» от цеховиков из Баку, сбывать их. Покупатели оставались в приятном убеждении, что покупают «фирменную вещь». Но настоящих фирменных почти не было, а бакинские все-таки были намного фирменней тбилисских.  Деньги какие то я зарабатывал  и научился с ними обращаться, но их не хватало, если  поддерживать жизнь на уровне. В  Останкино возле моего дома был ресторан «Звездный». Непрезентабельная коробка,  злачных мест в Москве в начале 70-х было не так уж много. Пообедать  на двоих в ресторане стоило недорого, если память не изменяет рублей пять, и я  захаживал в такие места, в которых собирались люди, которые могли себе это позволить. Некая разношерстная публика, среди которых с какого то времени  начали появляться настоящие модники. Люди одетые в прекрасные костюмы, в хороших заграничных галстуках. Девушки с ними на только появившихся как понятие «платформах». А однажды я увидел как двое из них стали меряться, как бы в шутку,  платформами. У победителя оказалась 12 см.  У мужчин я раньше вообще платформ не видел. Притом это были не какие-то субтильные мальчики, а мужественные молодые люди, с модным тогда  длинным хэйром. В зале играл явно модный оркестр, которому эти ребята то и дело заказывали музыку. Притом не как какие-нибудь приезжие, а по-дружески, называя музыкантов по имени. Явление непонятное, а потом когда я однажды зашел вечером, то застал полную гульбу. И как-то в компании милых девушек слово за слово мы познакомились и это оказались самые настоящие валютчики. Мы их все называли фарцой, а они себя утюгами.
МБ ---Сейчас существуют терминологический винегрет. Фарцовкой в общем то было принято считать перепродажу модных и нужных вещей, не только одежды. При наличии более витиеватой градации, которая устоялась уже в 80-х. Крючки, которые выцепляли вещи из заграницы, фарца которая их перепродавала, утюги, которые утюжили иностранцев на улицах и в гостиницах и гамщики, совсем молодые люди промышлявшие обменом значков  «гаму», жвачку  и такую же иностранную ерунду. В Ленинграде, в силу того что этим промышляли в основном дети больших родителей таких называли «мажорами», что в Москве имело немного другой смысл и распространялось просто на детей  жирных родителей. К которым и утюжня и  субкультурный люд относились с достаточной долей пренебрежения. 
СБ  -- Сейчас - вроде бы люди одеты недешево, вроде бы со вкусом, но цельных модных образов, да еще таких, что  контрастировали бы на фоне других на улице не заметно. Вроде бы модные вещи, а очевидного эффекта со стороны,  особенно для людей не особо разбирающихся, нет. А тогда было самое начало итальянской моды, достаточно забавной и яркой. Яркие галстуки, рубашки  в розах с как их  называли «сопливыми» длинными воротниками. В конце 60ых мы все были помешаны на часах Сейко, потом появился Ориент с календарем, но наиболее продвинутые старались иметь Радо. Особенно с яйцеобразным стеклом.   В отличии от делового люда и уголовников, которые тоже старались одеваться не дешево, но были подчеркнуто серьезны и брутальны, эти персоналии выглядели  инопланетно ярко и были  смешливы , раскованны, но при этом уверенно наглые и в обиду себя не давали. Все с красивыми телками и внешний вид у них был социально подавляющий (смеются). 
Я тоже пытался утюжить  по мелочам, но это все носило характер эпизодов. У меня был очень примитивный английский, я считал это проблемой, поэтому кооперировался с другом, который хорошо  знал английский. Алик Титов.  Он работал преподавателем в высшей школе профсоюзного движения. Был автором книги «Профсоюзное движение в Африке». В итоге уехал в Америку и стал нефтяным магнатом. Тема развивалась так -  мы  подсаживались к иностранцам в кафе и говорили про ужасы тоталитарного режима и огромном дефиците, в итоге за десять рублей покупали джинсы, которые многие иностранцы привозили, уже зная, что к ним обратятся. Это конечно был смешной бизнес. Скорее игра в бизнес. А в  «Звездном» я  встретил группу серьезно работающих и  явно преуспевающих. Как выяснилось, эти ребята продвигали итальянскую модную музыку и во многом способствовали  продвижению  итальянской моды. Оркестр Владимира  Быкова, он умер позднее от разрыва аппендицита,  не уставал трудиться и осваивал новый репертуар. В отличие от других мест, там, где играл оркестр Быкова, играли практически только итальянскую музыку, с редкими включениями англоязычных хитов. Никаких «сулико», «мясоедовских», «лезгинок», не говоря уже о совдеповском репертуаре. 
Пытался  я  каким то образом с утюгами сблизиться, но  это было не так просто, я им был просто не нужен, и поэтому дела не складывались. До тех пор пока однажды на первомайские праздники уже не помню какого года, произошло явное признание.  Все-таки с одним из них я более-менее сблизился. Звали его Мусат. Он несколько выделялся из этой компании, как потом выяснилось,  он в отличии от остальных имел высшее образование. А ребята, которые были из «выставочной» бригады, то есть которые  выросли из ВДНХ-овских гамщиков вообще, отказались  от образования. Они с семи лет влились в это дело, начиная с обмена значков на жвачку. В школе они практически не учились, вся жизнь была в утюжке и деньгах. Плохие оценки, а позже проступки задаривались подарками и взятками, а когда матери что-то пытались им пенять, взывая к тому  что они балбесы и что мать убивается за 150 рублей на работе непонятно для кого… Как мне позднее рассказывал утюг под звучным именем Сосиська- услышав такое , он так и ответил, что непонятно для кого, потому что он зарабатывает четыреста и тут же ей их показал(смеется) А ведь он тогда учился в третьем классе. 
МБ --- И советским людям нечего было противопоставить, сложности советского быта  с идеологией уже мирно не уживались. Но это сказалось на том, что за всеми энциклопедическими знаниями в вопросах моды, развлечений и отъема финансов стояло  достаточно плоское мышление, в котором уживался житейский цинизм и подростковые фантазии. Многие бредили заграницей, представляли ее себе и себя там, рисовали радужные картины, но жизнь показала, что многим  иллюзии были дороже самой заграницы, как некая «голубая и  несбыточная мечта». Видимо хотелось быть иностранцами здесь, и это сказывалось на том, что одежда и все эти  бирюльки значили  многое, а  у  тех у кого кроме этих признаков благосостояния за душой ничего не было, то вообще  все.
 СБ ---И вот. Я тогда только познакомился с  русской девушкой из Ашхабада, очень классной, но был нюанс. Сейчас мы уже привыкли ко всяким акцентам в московской речи, да и иностранной тоже,  а тогда на фоне общего московского говора, все  особенности нестоличной речи сильно выделялись, и от этого немного ломало. 
МБ  --Это все относилось к некоему общему уровню общения и приличий, пережитки которых остались до сих пор, когда старожилы косятся на неместный говорок, а особо вредные пытаются  еще и поучать, на тему звОнят или звонЯт.(смеются)
СБ --Да какой-то осадок из-за этого присутствовал, а так как я  стремился в особую, продвинутую тусовку, то малейший перекос меня ломал. Ну, вот жду я эту девушку, внутренне боясь, что она меня опозорит. Но когда она пришла я  просиял, потому, что она выглядела просто суперски. Блондинка, «ноги из ушей»,  в  костюме, представлявшем из себя велюровые шорты, а сверху юбка с  трапециевидным разрезом почти от причинного места. Я был сражен.  В своем, сшитом на заказ у Милюкова пиджаке, на ее фоне я выглядел  куда менее эффектно. Откуда  у нее  оказался такой наряд я выяснять не стал. Стоит сказать, что сейчас заказные вещи   нашли свое понимание, а тогда слова «фирмА», на сленге утюгов «кисть», и лейблы значили  больше и их выпячивали с гордостью, как некогда пионерские и комсомольские значки на груди.(смеются) Сампошив, самопал- все это считалось за подлость, хотя  Боря Милюков, шил костюмы многим известным людям—фигуристам, артистам, композиторам, даже одному космонавту.  Машины не было, стоит сказать, что  их вообще тогда почти что не было, да и такси уже было достаточно трудно поймать. На праздники, тем более, но поскольку у меня уже был опыт, я знал систему  сигнализации, которой пользовались многие «деловые» люди. Поднятые два пальца означали два счетчика, три – соответственно три, остальные останавливали ладошками. Хотя я в те времена считал, что и рубль сверху –это солидная прибавка. И вот,  Первое Мая, в специально арендованном кафе в Измайловском парке,  я со своей спутницей – красавицей,  мы вплываем в двери. И Быков, завидя вошедшую яркую пару объявляет:-  «А теперь для вновь прибывших гостей мы исполняем новую песню». Звучит «Адзурра» Челентано. И мы как по тронному залу прошествовали за свой столик через  все московское закулисье, которое представляли утюги, цеховики и прочий «серьезный» люд. Это дефиле  устранило стенку в общении и меня начали принимать за своего. Когда мы  проходили, утюги Стебель и Черт вальяжно разговаривали между собой по-итальянски, что очень впечатлило мою спутницу. (смеются) Конечно это сейчас смешно, а тогда  казалось чем то крутым.   И вот еще про машины. Они буквально только-только стали появляться у специфических людей, и у утюгов тоже. Помянутый утюг Черт, буквально через неделю  влетел на набережную на недавно купленном жигуле, пробил ограждение и утонул вместе с машиной в Москва-реке. А завершением нашего феерического вечера стало вот что. Первый секретарь колумбийского посольства, у которого был форд мустанг, на своей космической, как нам казалось, машине, катал человек восемь, которые туда забились. И вот  к Мусату  мы на ней и приехали, ошеломленные, довольные и подружившиеся. С этого момента я поставил себе цель- стать одним из них.  Довольно сложными путями я вышел на одного человека в Интуристе, и договорился с ним о том, что он мне будет давать знать о т.н. «встречах». В этих «встречах» было все расписано, сколько народу, из какой страны, в какой гостинице. Были даже лобовые номера автобусов. Но этим ноу-хау надо было еще уметь пользоваться. Один из утюгов по кличке Сахар, вернувшись из армии, специально устроился работать в такси. К нему я и  обратился со своими наколками-«встречами». 
МБ --Надо сказать, что  таксомоторная среда тогда уже представляла собой достаточно самостоятельную коммуникацию, если не сказать субкультуру. Мало того что туда шли неуживчивые в коллективах люди,  сами таксопарки со временем превратились в часть городского закулисья, а во времена заката перестройки и хозрасчета, когда к этому прибавилась торговля алкоголем и извоз путан начались «войны парков» в результате чего один из парков сгорел. А еще были и каталы, которые использовали такси  для разведения всяких туристов и отдыхающих, умудрявшихся обувать граждан по дороге к вокзалам и аэропортам. Не удивительно, что при отсутствии частного транспорта таксисты стали частью и  утюговского  бизнеса. 
СБ --На начальный период 70-х, да. Была категория лиц,  которая работала непосредственно с утюгами, некоторые, начиная как профессиональные таксисты, позднее переквалифицировались в утюгов. А Сахар начал, как и другие, с 7ми лет гамщиком,  а в 13 уже точно знал, что пойдет работать в такси. Знал для чего и последовательно осуществлял свой жизненный план. Незадолго до этого он разругался со своим напарником Сосиськой, после разорительного проигрыша каталам.  Сосиська  тоже был интересным персонажем. Его  прозвали так потому, что, будучи обжорой, он поспорил, что съест 38 сосисок, и выиграл. Почему 38, а не 40 не знаю, но съел он их за один присест, невзирая на пресловутое советское качество. Вообще-то его кликуха с детства была Артабан по роботу из фильма Фантомас, но утюги, потрясенные его аппетитом с того момента раз и навсегда его переименовали. Я незадолго до этого снял квартиру, у меня «встречи», у Сахара такси и опыт. И как- то срослось. С деньгами, правда, было слабо – у меня  300, после «прокорма от тусовки», а у  Сахара  200 рублей после сеанса с каталами. Снять квартиру тогда было не просто. Я имею ввиду нормальную квартиру, а не сквоттерского типа. Вот такой был стартовый запал, квартира, машина и пятьсот рублей, помимо наколок по иностранцам. В  первый же день состоялись концептуальные беседы, что лучше  англичане или   итальянцы, в результате чего Сахар объяснил мне, 40 итальянцев, лучше, чем  80 англичан.  Практика подтвердила это.  Пятьсот рублей у нас кончились в первые пять минут, потому что приехали сардинцы, которые сами на нас набросились, умоляя обменять деньги! Итальянцы просят, сеньор, сеньор, а у тебя денег нет. Советских(смеются). Впрочем, на следующий день 500 превратились в 1 200. И понеслось. Тут же была куплена машина, но правда и милиция свинтила достаточно быстро. Это совпало с расцветом как утюжки середины 70-х, так и с началом серьезных системных гонений на фарцовщиков. И на улице и в гостиницах, которые были разными и с разным режимом наблюдения. При этом работать надо было исключительно бригадой, в которую входило как минимум два, иногда  –  три человека. Чтоб один общался, второй глядел по сторонам, а третий делал уход или просто работал прикрытием. Хотя, были и оголтелые красавцы, которые работали исключительно в одиночку. (смеются) Например, первый учитель Сахара - Пресли.  Я с ним через некоторое время познакомился. Он был представитель старой школы – брюки дудочкой, баттн даун. Стоит один на броде т.е. ул. Горького и выжидает  случайную кисть или по-ихнему «фирму». 
 В первое время у нас была  проблема получить валюту, но уже скоро мы столкнулись со второй. Ее некуда  отдавать в тех количествах в которых она появлялась. Спортсмены, авиабригады и прочие  выезжающие граждане меняли деньги в небольших количествах и наших знакомств хватало, чтоб закрыть эти потребности с лихвой. Ну сколько там может разменять тот же летчик, чтобы  особо не светиться? Были совсем экзотические виды применения лаве. Например,  первые совместные с Сахаром доллары,  полученные от сардинцев, мы сдали человеку, который заказывал за границей почтовые марки и затем сбывал их по своим каналам. 
МБ – А в «Березках» отоваривались?
СБ --- «Березки», как источник модной одежды, нас не интересовали, хотя на старте этих приключений многие покупали валюту и чеки, чтобы купить болоньевые плащи или какие-то сигареты, напитки. Но для нас это было уже не интересно, хотя «Березки» тоже стали частью чьей то жизни и фольклора. Нам это все уже было за подлость. Там было все, что  в нынешних  дьюти фри, добротно, но средней паршивости. И мы пришли к мысли, что нам надо поддерживать национального производителя (смеется)
МБ --- Этокакэто?
СБ -- Павло-посадские платки. Удивительная ситуация,  спрос на них  был дикий в Средней Азии, но их туда не поставляли! Почему остается только гадать. Самих платков в «Березках»  было  достаточно много и разных, но самых лучших, которые были  большими и с кистями,  почти не было.  Причем стагнация в стране  уже стала наблюдаться тогда, в середине 70-х,  когда  какие- то  механизмы стали буксовать, а вещи пропадать с прилавка. И достаточно стремительно, включая те же платки. Мы нашли негра-студента. Он как бы иностранец. Его мы и запускали в «Березку». (смеется) Однажды  ему какая то продавщица пообещала именно самые крутые платки, он пошел. А его нет и нет, я пошел посмотреть и вижу – что-то не то. Продавщица ему подставу явно делает, а он не уходит. Нет,  чтоб взять валюту и уйти,  тем более, что нужных платков нет. Она ему в виде вещдока сунула каких то других платков, а он их взял и пошел к машине. И только он щелкнул замком двери, как тут же как  из-под земли выросло шесть человек. Отдадим должное, маскироваться и  делать свою работу в это время они еще умели. Я тогда дал по газам, а дело было на выезде возле Рашки, на высоком месте возле кинотеатра «Зарядье». И уже на съезде нам преграждает дорогу человек, причем смешно, он с одной стороны хочет раскинуть руки, и одновременно пытается вытащить корочку из-за пазухи. Нервничает, дергает рукой, а я навстречу ему несусь. Уговориться на  8 лет совсем не хотелось, поэтому я, на ревящей на второй скорости машине, ехал прямо на него. В последний момент он отскочил. К счастью на  Петровке с транспортом было не ахти, поэтому погони не было.   Номера, конечно же,  зафиксировали, а я как дурак, еще машину на себя оформил, хотя многие толковые люди оформляли средства роскоши на каких то дальних родственников или старушек. И вот так я  влип в очередную фазу борьбы с фарцовщиками и спекулянтами, когда в стране уже что-то явно шло не так.  Возможно, обычным людям это было не столь очевидно, но почему это было не очевидно тем,  кто был у руля и они переложили ответственность на фарцу,  вместо аппаратчиков, оставим вопрос историкам.
МБ --Это из серии как в 89-м году было объявлено , что кооператоры съели и сгноили всю колбасу.(смеются).А тогда, вместо того чтобы наладить сбыт и распределение товаров, государство стало бороться с фарцовщиками, обвинив их в том что они скупают дефицитные товары, а утюги  валюту, дискредитируя систему туризма. А ведь туризм-то на них, по сути и держался! Итальянцы бы просто не вернулись после первого же визита без обмена нужных сумм и доставки  сувениров прямо в руки. Туристы приезжали в полной уверенности, что их радостно встретят, развлекут, обменяют деньги не по 60 копеек,  а по 2 рубля и т.д. Им  по-другому и не интересно было, а так миф о туристической Москве где можно шикануть, поддерживался вплоть до начала 90-х. 
СБ  ---Многие девчонки даже и не пытались путанить, просто интересовались общением, без каких-то корыстных целей. Кстати, путана по-итальянски это шлюха, женщина изменяющая мужу. Но «проститутта» слово слишком похожее на наше, поэтому стали на жаргоне их называть путанами.  Хотя чуть позднее  пошла волна путанства,  которая отчасти потеснила  утюгов.  Но это было уже потом, а через полгода после эпизода возле «Березки» я решил машину продать. Гаишник знакомый был, но  когда я к нему обратился, он как-то странно себя повел. По идее мог  помочь минуты за три, а тут тянет и тянет. Мариновали несколько часов, а потом все-таки свинтили  и отвезли  в  Петродворец, как мы тогда называли Петровку 38. Там я увидел настоящие толпы молодых ребят выходящих после работы и сбегающих по лестницам… не помню я  как тогда назывались комсомольцы-оперативники. 
МБ --Отряды назывались сокращенно ОКОД, а  позже их в народе назвали «Береза».
СБ  --Вот-вот. А тогда  в закулисьи  их называли еще проще  и менее романтично, «псы поганые». Утюги же, как люди просвещенные, называли их по-итальянски  боргезе.  Это от полицИя  боргезе. Т.е. городская, без униформы. Милиционеров в форме, по блатному «цветных», называли колорадо.  И вот эти толпы «боргезе» по лестницам сновали, а  феня была традиционная, помариновать в ожидании, чтоб человек изначально был уставший и настроение у него было потоскливей. Час я там просидел, после чего попал к традиционным игрокам в виде «доброго» и «злого» допросителя. Самое опасное для меня было то, что я  официально не работал на тот момент, но я уже прокрутил в голове версию, что могу ОФОРМИТЬСЯ ЗАДНИМ ЧИСЛОМ в пивняк в Марьиной роще. Поорали они, а потом к начальнику привели, седовласому мужчине без формы, который тут же предложил все рассказать. На что я спросил, а за что меня взяли? Тем более что мне ничего не предъявляли и я знал, что самый неудобный вопрос ДЛЯ НИХ в этом случае будет про «когда». Мужчина попросил не дурковать и рассказать про то  как я чуть не сбил оперативного работника, на что я сразу спросил какого работника и когда это было?(смеется)
Он заскучал, конечно, и в грубой форме попросил сотрудников меня оттуда удалить. Думал  потащат пальцы снимать и может даже окунут дня на три, но сделали только фотографию. Про работу сказал, что  работаю в баре, а встречная реплика «придем, проверим» уже даже позабавила, на что ответил, чтоб заходили при случае  пивка выпить. Вот так состоялось мое  первое и, к счастью, последнее  знакомство с Петродворцом, которое заставило задуматься. На работу я  так и не устроился, хотя тучи над головой  явно сгущались. Причем  не  только надо мной, а вообще  над фарцовкой и где то там наверху. О причинах никто не догадывался. Просто это чувствовалось по многим деталям и напряжении во внутренней среде. Я пришел к выводу, что с утюга надо валить и ребят начал убеждать, ментов стало много.
Хотел как то купить фотоаппарат у японца. Встретил в вестибюле Рашки японца с Никоном на груди. На пальцах объяснил ему, что хочу купить. Он вопрошает типа за сколько? Ни на каких известных мне языках не говорит. Я показываю ему 3 сотни, что были у меня в кармане. Он показывает 5. Я соглашаюсь, но пришлось подойти к сидящему в ресторане Стеблю  за помощью. Кое-как уговорил его. Быстро возвращаюсь, протягиваю японцу деньги, тот мотает головой, не берет. Я спрашиваю сколько хочешь? Показывает 7. Дорого уже получается, но мечта стоит дороже. Я поворачиваюсь опять идти к Стеблю, он поворачивает в другую сторону. Я хватаю его. Он чуть не в истерику. Пришлось отпустить. Удрученный возвращаюсь к Стеблю, обрисовываю ситуацию, а он говорит: «Япошки они все такие. Я как-то хотел купить часы, точно такая же картина. Тупой народ. Найди  аллюрцов (т.е. итальянцев) с камерой. Эти свои ребята». Но аллюрцы с хорошей камерой мне так ни разу и не попались.
Еще раз свинтили меня вместе с Сахаром уже в «Бухаресте», на месте которого сейчас «Кемпинский». Свинтили просто так, как говорили «по мнению». Я знал, что уже на заметке и назвался соседом, что было пробито по ЦАБу, поскольку паспорта с собой не было. Когда они переспросили где родился, я быстро вспомнил, что он родился в Химках, т.е. в Московской области, а не в Москве и поправился.  Но они как-то не насторожились.  На этот раз пронесло, хотя криминала в ситуации не было. По 500 рублей на кармане, можно было спокойно объяснить накопленной на покупку телевизора суммой. Что менты сами и произнесли. Валюта на кармане это было криминалом, поэтому ее с собой  старались не носить и скидывать сразу. Как то раз, у нас была выездная сессия вместе с группой итальянцев в Питер. Между собой  мы говорили на жаргоне, но я уже неплохо знал итальянский, у меня к тому времени появилась девушка итальянка, так называемый лидер группы, которая возила группы туристов раз в две недели. Над чем уже  подшучивали друзья, мол, что ты лаве сдаешь под потолок,  а должен как «кисть»,  сдавать.  Мы сели в поезд, и в спокойной обстановке  я подсел  в купе и что-то там обменял, но знание итальянского меня чуть не сгубило…  И вот почему. Мы разговорились с итальянцами, и почти всю ночь проспорили что лучше капитализм или социализм (смеются)
Я пытался разъяснить о  несбыточности коммунистических надежд и что капитализм лучше, а они признавали что коммунизм  - это не очень, но  пытались убедить меня, что  социализм не так уж плохо. С полки сверху наоборот убеждали, что коммунизм выход из всей ситуации. К нам вообще тогда приезжало много итальянских, именно, коммунистов, с достаточно забавной деталью костюма. На итальянском  катанина,  означает  цепочка, но на сленге это значило скорее кулон с цепочкой. И вот у них у многих были смешные катанины с  Лениным из  золота, весом грамм по сто (смеется).  Проспорили мы  долго и я спохватился, что  уже поздно, а Сахар, наверное, не знает что и думать. Вагоны уже пустые, а переход в наш вагон закрыт. Я, с понтом итальянец, прошу сеньора проводника открыть. А он говорит, что ваши мол все здесь. Я ему толкую, что там :- «амичи, дормире…». Несколько минут попреперались, потом он видит, что я легко одет и без вещей, все-таки открыл. Сахар встретил меня руганью: -- «Очкарик, утюжить надо, а не политикой заниматься. Что у тебя от политики денег в кармане прибавится?».  Среди утюгов у меня была кличка Кларенс, потому, что я отрастил, в рамках стиля,  шевелюру и чем-то был похож на льва из популярного на тот момент фильма про животных из Южной Африки. Название не припомню, но все его смотрели. Он был  скорее про натуралистов у которых была обезьяна Джуди и косой лев Кларенс которому одели очки, и на которого я  действительно был похож. Ну и иностранный вид никак не противоречил этому прозвищу. Но в состоянии ругательном, я проходил как «очкарик», как меня пытался назвать Сосиська, который  говорил:-« я Сосиська, этот Сахар, тот Корявый, а он понимаете ли у нас Кларенс. Нет уж, будешь очкариком»(смеются) Однако так я и остался Кларенсом.  Но иногда проскакивало и так, как в этот раз. Сахар, у которого была какая то сверх коммуникабельность, пока мы сидели и оформляли документы в гостиницу «Советская», уже сходу успел влиться в стайку итальянцев, тут же подключился к разговору об обмене денег в банке с вопросом « а сколько дают за  10000 лир?» и сходу уже договорился обо всем и сразу. С пол оборота и за считанные секунды. Это было у него в крови, как и нездоровый азарт. У лифта его увидел катала Карен и успел его поприветствовать. Я не понимаю до сих пор. Ты знаешь, что это катала, тем более что он тебя когда то уже обкатал, но зачем к нему лезть второй раз?!  Они его даже не припаивали, а просто отделили от меня, втолкнув в лифт, в который я не помещался из-за перегруза. И увезли и обкатали, но это еще не все. Поскольку они тоже работают бригадами и  в той бригаде был замечательный паренек, которого встретив на улице,  любой бы принял за деревенского дурачка.  И вот когда мы летели уже  в Москву, пополнив хоть как то  финансовую брешь,  Сахар умудрился проиграть и ему, которому уже неоднократно проигрывал. Это объяснить очень сложно, по крайней мере, мне. Просто финиш. А  в Питере встретили одного одиночку утюга не высшей квалификации,  с кличкой  данной по месту рождения – Батуми. Хотя он был блондин и чем то был очень похож на молодого Африку. Мы как раз снимали стресс в ресторане, мучая местный оркестр заказами итальянских песен, которые они только-только разучивали. И вот мы увидели Батуми, абсолютно лысым, потому что он как раз отсидел 15 суток за злостное приставание к иностранным путешественникам. Подойдя к нам,  рассказал, что он здесь канает под норвега, и у него на «хвосте» классные телки. Видимо он канал под «норвега» потому, что он даже по-английски знал от силы четыре слова, а норвежский никто не знает. Кстати о языках. Первоначально фарца говорила на английском, вернее английском сленге. В мою бытность, утюги в Москве говорили на сленге от итальянского, в Питере все мажоры прекрасно знали финский. Киев специализировался на югославах, а на каком они говорили точно не знаю. Наверно на суржике. Итак, Батуми был лыс,  норвежист,  но  убедителен. Лысым у нас по ресторанам мало кто разгуливал. Возможно девушки сами обманываться были рады  и  им было все равно кто он на самом деле. Мы с ними потом провели прекрасные моменты в Питере. А развлечений  у меня особо и не было. Собственно они не и требовались, жизнь сама по себе была увлекательна. А вообще то… Мы практически все вечера проводили в ресторанах. Летом играли в футбол на пляже в Серебряном Бору. В конце 1974го, в Парке Культуры Горького открылся боулинг. В короткий срок  мы научились очень хорошо играть. Меня в первые дни разводил играть на деньги техник боулинга, которого мы знали еще по небольшому центру аттракционов в Центральном Доме Советской Армии, где он нас обыгрывал во флиппер. Но когда я в один день четыре раза подряд обыграл его, он переключился на флиппер, где пытался обыграть Сосиську, но тоже безуспешно.  Ходили в кино, но не часто. Сахар и Сосиська были заядлыми киноманами, но они были избалованы хорошими фильмами, которые с детства смотрели на кинофестивалях и закрытых просмотрах.  Самые  модные рестораны находились за городом.  Ездили в Голицино в ресторан «Иверия» и в Салтыковку в «Русь». Вот там гуляли лихие и  по крупному, и заканчивалось это по разному. Например, был такой  утюг по кличке Киндей, а   другой Михрюк, который был  когда то подающим надежды футболистом, но стал утюжить и присел на три года. Причем попался достаточно драматично. Его стали  винтить с лаве на  руках, а он свернутую трубочкой валюту в падении от подножки, успел сунуть в выхлопную трубу  автобуса, который развозил иностранцев. Поднялся, его обыскивают - ничего нет. И тут автобус отъезжает, а из трубы вываливается  заветное. Отвертеться в таком случае было невозможно, наверняка положили в карман, и что мне кажется… Вот если бы тогда у  органов на руках было столько валюты сколько сейчас героина, то утюгов бы пересажали за год всех. (смеется) И возвращаясь к рассказу у которого не менее драматичное продолжение, Михрюк только откинулся… Был такой грузинский бандит Вадим… Во второй половине 70-х вслед за путанами подтянулись и бандиты, которые стали наезжать на утюгов. Сначала уголовный мир относился к утюгам даже дружелюбно, а потом началось ожесточение.  Не знаю,  из-за чего повздорил Вадим с Киндеем и Михрюком, но разойтись они уже так просто не смогли. И Киндей, который был тоже достаточно лихим  человеком, он не раз отмахивался от таксистов отточенной как сабля монтировкой,  поставил вопрос ребром о том, что надо Вадима мочить или их самих замочат. И выследив недруга возле ресторана, свой приговор привели в исполнение. Причем Вадим был с телкой, которую Михрюк, как благородный, упросил не трогать. В итоге она их  сдала,  и именно Михрюк попался, а Киндей бросился в бега, потом я его как то мельком встречал на пляже в Серебряном Бору. Конфликты уже начинались, и это стало для меня  предпоследним звонком. Милиция, путаны которые жили с итальянцами и с помощью сожителей скупали валюту, бандиты, все это теснило утюгов. Да и кисть все чаще отказывалась менять, говоря, что какой смысл в рублях, если на них нечего купить. Оглядываясь на это время,  я удивляюсь тому,  что  утюги которые работали десятилетиями не догадались свой бизнес хоть как то систематизировать. Все получали наколки от швейцаров, администраторов и барменов, но это было ненадежно и случайно. Видимо поэтому, я сразу стал мифологической личностью. К сожалению, эти мифы дошли и до ментов.  Причем, среди утюгов-профессионалов по-моему не было ни одного стукача.  В какой-то момент мы потеряли свою квартиру.  Соседи донесли в милицию, что мы не работаем, ездим на машине, единственной в этом доме и т.д. На нас наехали менты из местного отделения.  Валюту не нашли, потому, что ее держали в кофеварке «наполетано», с двойным дном, а всю аудио аппаратуру и фотоаппараты оформили как «добровольное изъятие», но самое главное, они нашли мои пленки снятые во времена театра и вагон-ресторана и с загоревшимися глазами, наверное думали, что там какие то улики, тоже изъяли. На мой протест сказали, что проверят и вернут. Года через два я осмелился обратиться за возвратом, но на меня посмотрели как на сумасшедшего.  Мне сложно сказать, как вышли на меня,  возможно просто телефон был поставлен на прослушку, но прозвучал последний упреждающий звонок.  Я уже решил соскакивать, но нужно было встретиться с  человеком который давал мне наколки по гостиницам. Это было в кафе на углу Столешникова переулка и Петровки. Я встал лицом к двери и сказал ему, что мне ничего больше не надо, а если потребуется, то я ему позвоню. И краем глаза вижу паренька со сверточком в руке, который вроде вошел, а дальше как то не двигается. А потом вместо того, чтобы зайти в кафе,  вышел. Машину я тогда продал уже, но меня ждал в своей машине на улице Сосиська. Я сел к нему и попросил развернуться, чтоб не торопясь проехать навстречу пареньку. И вот вижу- прямо в сторону Петродворца идет наш клиент. Проехали немного, я вышел из машины и смотрю. А он прошел до входа, встал, задумался, обернулся и увидел меня. Посмотрел и прошел дальше. В целом ситуация стала предельно понятной, а тот человек, который сидел в гостинице «Метрополь»  все продолжал названивать. Я ему забил стрелку  сначала в переходе у Метрополя,  где у меня, возможно, начались галлюцинации с перепугу, и все снующие вокруг люди показались ментами. Я поэтому перезабился  на улице 25 Октября,  ныне Никольской. Ему с работы в гостинице Метрополь близко. Я там  в телефонной будке и вижу идет мой человек, опаздывая и спеша. Когда  он ко мне подошел я протолкнул его дальше сказав:-« иди вперед быстрей». И смотрю. А там уже двое из ларца, одинаковых с лица. В одинаковых пальто и ондатровых шапках,  и это уже не комсомольцы, а солидняки,  лет под сорок, которые видимо уже знали меня в лицо.  Потому,  что они спешили за  моим знакомцем, а как только увидели меня, тут же изменили темп походок и пошли вальяжно и медленно. Я понял,  что  финиш этой игры не за горами, и  дальше может быть только хуже. Ситуация менялась достаточно круто и быстро. В этот же период появилась куча афганцев, которые здесь скупали все и вывозили в Европу.  Первое время их на границе не обыскивали, видимо не понимая,  что это за люди. А потом стали круто шмонать . Выглядели они достаточно непрезентабельно, а вещи перевозили в каких то грязных тюках, которые таможенникам  проверять то не хотелось. А деньги возили свернутыми в трубочки, которые прятали в нижнем белье. Скупали все подряд и, помнишь я тебе рассказывал, про платки. Кончилось это тем, что японцы наладили выпуск практически таких же платков, но с люрексом. Которые вытеснили наши бедные павло-посадские  напрочь.  Мода  изменилась в одночасье. Без люрекса среднеазиаты платки уже не брали.  Спрос рождает предложение и все стали их возить. И афганцы и поляки и моряки. В чемодан входило 400 штук и стоило это все очень приличных денег. В этой ситуации я вспомнил про то, что я фотографировал когда-то не очень плохо и пошел работать по профилю. С тех пор ничем кроме фотографии уже не занимался.
МБ  --Так или иначе, кампания в конце 70-х против фарцовщиков развернулась нешуточная, и многие помнят как накануне 80-х вышла книжка «чекисты» где особая глава была посвящена контрабандистам. А  по телевизору был показан  ролик с кающимся утюгом. К тому же  и фарцовочная деятельность подверглась гонениям, сопряженная с громкими скандалами, продолжение которых уходило куда то наверх.
СБ --Ну,  значит правильно судьба распорядилась. Продлились все эти увлечения года два, в самый раздольный период этого десятилетия в  73-75 – й год. 
Вторая часть.
СБ --Устроился я тогда в Пушкино выездным фотографом. Зарабатывал довольно прилично, хоть это и зависело от сезона. Было достаточно удобно заработать деньги в период учебного сезона, а летом отдыхать. Давали какой то план, и по идее,  его можно было заработать по пригородным школам. Договариваешься, снимаешь и потом едешь обратно печатать карточки. Но это был какой то неправильный подход в духе брежневского «экономия должна быть экономной». (смеются) Действовать  можно было иначе, как я, собственно, и поступил. Сначала подъезжал, договаривался, на другой день снимал всех без исключения.  Потом заказывал печатникам все в трех видах для каждого ребенка и, если кто-то не покупал,  это было уже не важно, печать стоила копейки, включая бумагу. Но самое главное было получить заказ. К тому времени я купил новую машину, на которой я мог объехать чуть ли не целый подмосковный район за один день. Помню,  как то даже уговорил Стебля поехать со мной снимать «головки». Стеблю в принципе понравилось, но многолетняя привычка и статус первого плэйбоя Москвы не отпустили его от утюжки. Сейчас он работает инструктором по теннису в одном из подмосковных санаториев.  Однако ситуация и в этой области тоже ухудшалась. Наступили какие то несытые времена, которые в Москве  только на Олимпийский период порадовали разнообразием на полках, а так только на праздники. Даже для меня, у которого было уже много знакомых в хороших крупных магазинах. Районные начальники-бюрократы начали ставить препоны, и отшивали приезжих фотографов. И поскольку у меня была приличная аппаратура и рука была набита, надо было искать себе другое занятие. Я тогда познакомился с Юрием Аксеновым и ребятами которые занимались рекламой, но делали это не особо системно. Я влился в эту среду и, конечно же, попытался работу систематизировать. Расценки того периода были таковы 100-300 рублей за оригинал плаката. 300 был максимум. Максимум никто не давал, потому, что это вызывало подозрение, будто это какие-то блатные дела. А дела и были блатными, и избежать этого было практически невозможно. Но мы решили пойти другим путем. Феня была в том, что раньше оригиналы плакатов были как бы эскизами, а мы решили товар показывать лицом, т.е. делать оригиналы на основе хорошо напечатанной фотографии 90х60. К тому же наступала эпоха ВИА. Практически в каждой филармонии в тот период были: симфонический оркестр, народный хор и еще какие-то коллективы, которые приносили только убыток. А вот состоящий из 5-6 человек  ВИА приносил доход, который позволял прокормить многосотенный персонал филармонии.  Напечатать, на Кодаке фотографию размером  90х60 можно было только  в лаборатории Тасс. Для нас только нелегально. Других вариантов не было. Конечно  и сами «звезды» новой формации хотели и требовали, чтоб их снимали продвинутые фотографы. А мы  и были продвинутыми. А старые мастера  уже не улавливали дух времени и какие-то модные  нюансы. Но и  у  старперов были возможности которых не было у нас. Они уже были в нише, отстегивали филармониям и имели возможности напечатать тираж в типографии, что было очень важно. Сделать хороший оригинал было мало, особенно в какой-нибудь отдаленной филармонии. Чтобы напечатать тираж, нужны были фонды на бумагу и возможности типографии. А это в то время было огромной проблемой. Но на наше счастье так совпало, что почти монополист в этом мире, был одновременно председателем квартирного кооператива. Он прокололся на этих квартирах и «поехал дежурить». Таким образом, поляна освободилась и мы из аутсайдеров, подбирающих крохи, моментально превратились в лидеров рынка. 
МБ --Еще бытовало выражение «уйти к хозяину» или «отправится в командировку», но это  производное более криминального мирка.Но это тоже производное того же фолка, который уверенно входил как в мир предпринимательства, так и  на кухни обывателя, где традиционно проводились несоветские дебаты о трудностях бытия. 
СБ --И вот после убытия председателя и смены руководства, поле освободилось, но беда в том, что и мы с Аксеновым тогда разошлись по вопросам организации и  тоже встали на рельсы конкуренции, которая длилась года три. Я тогда только женился, у меня родилась дочь, а затем и вторая. И многое я воспринимал слишком близко к сердцу. Причем я влюбился и женился  на дочери бельгийского дипломата. Я не хотел уезжать на ПМЖ, хотел съездить на 3 месяца,  на что имел законное право. Но по неизвестным природе причинам, меня отказывались выпускать. Не думаю, что это связано с моими утюговыми похождениями. Как говорится:- «Глицерин с водой не смешивается». Вряд ли Петродворец делился с Лубянкой своими архивами. Я ходил в ОВИР как на работу и таскал туда какие то мелкие подарки, настоящую взятку я боялся давать, потому,  за это могли прикрутить. Мне отказывали и причины не назывались. Причем, когда я как-то раз, пришел с пустыми руками, этот козел, который занимался оформлением, открытым текстом сказал:- «Я тебе кто? кум, сват? Что ты с пустыми руками ходишь?» Кстати, про сватов. Мой тесть, герой сопротивления, у которого на глазах расстреляли семью за укрывательство евреев. Они с братом ушли в макИ, а когда пришли американцы, чуть ли не первым, в 17 лет, записался добровольцем в американскую армию. А  отец матери жены попал в концлагерь, где ему охранник сломал ногу дубинкой, когда они с товарищами заслоняли своими спинами  русских, которых они подкармливали в это время.  Тесть был награжден чуть ли не всеми бельгийскими и каким-то американским орденом, и был знаком с министром иностранных дел Бельгии. Когда у меня заболела теща,  он  попросил министра сделать запрос. И когда пришел запрос, иду к старому знакомому, которого оказывается вся выездная Москва знала, а тот просто был настоящей  живой карикатурой из советского фельетона про бюрократов.  Он меня встречает:-«Сереженька! Что же тебя так давно не было?»(смеются). Сразу стал кумом и сватом. Мол да, да, знаю, знаю. По телефону:-«Почему у нас Борисова не выпускают? И это всё?!!!» И мне:-«Не волнуйся. Все будет нормально, приходи через столько –то.» Прихожу. А он-«Слушай, а у тебя  теща то выздоровела.»(непечатно)!!!
В общем, после этого я перестал вообще какие либо документы подавать. Была, конечно, установка по возможности не выпускать, но это совсем зашкаливало за все человеческое. Получилось так, что уехал я только в 88-м году, по сути уже расставаясь с женой. Но большого сожаления по поводу невыездов нет. Здесь было намного интересней. Возвращаясь к хронологии. Когда я стал заниматься рекламой,  то с 1976 года я вступил в Московский объединенный комитет профсоюза художников-графиков,  в просторечии  Малая  Грузинка. Так как заказчики были в основном на периферии, то это требовало перемещения самолетом. С авиарейсами мудрили, но с билетами  и местами проблем не было, и в экстремальном случае билет можно было оформить за бутылку шампанского. Хотя и эта область начала деградировать. Буквально через пару лет, билеты  надо было заказывать чуть ли не за месяц. На Малую Грузинку я попал  абсолютно честно и по призванию, когда там была создана фотосекция, я туда оформился. До этого момента о художниках-нонконформистах я слышал только по «Голосу Америки» в рамках репортажа о разогнанной  бульдозерами выставке на пустыре в Беляево. И вот я оказался бок о бок с этими людьми. В то время выставки проходили там с бешеным успехом.  Люди стояли в очередях толпами, не только днем, но и ночью, разжигая костры. Разогнав бульдозерами  выставку в Беляево, комуняки возмутили весь просвещенный мир и им пришлось пойти на попятную пристроив этих художников в Московский объединенный комитет художников-графиков, открыв там секцию живописи, а заодно и секцию фотографии. Куда я и оформился.  Тема несогласия и протеста в этот период активно эксплуатировалась в художественных кругах, а если что-то становилось запретным, то и вовсе было обречено на успех. Люди стояли в километровых очередях, чтобы увидеть в чем этот протест заключался.  Протест там очевидно был и многие художники даже  следовали этой тенденции, делая картинки с двойным дном.
МБ --И это относило их по стилю в сторону сюрреализма,  процветавшего в 60-е,  вне зависимости от манеры исполнения?.
СБ--Да. Хотя это не относилось к большим художникам, им эти заигрывания были ни к чему, старались те кто «мельче плавал». Я, как  человек,  искавший чего-то нового и современного, решил снять галерею портретов малогрузинских художников. Подошел к Немухину, который имел вес в сообществе. Поговорили толково  и сделал я эту серию, которая была выставлена на Малой Грузинке, а потом напечатана в журнале  Совьет Лайф, во всех шести его языковых вариантах, что было достаточно круто. Это была первая крупная статья, которая написана обо мне как о фотографе. Первое время меня художники сторонились, но после первой же выставки, неохваченные даже стали проситься. В залах выставлялись и Кабаков и  Штейнберг, но наиболее гремела так называемая «двадцатка», «двадцать московских художников». Их вождь Корюн Нагапетян попросил меня сделать их галерею портретов и выставляться параллельно с ними.  Два раза мои фотопортреты предваряли их выставки. Мне кажется все-таки,  что успех художников того периода не был подкреплен каким то эпохальным серьезным творчеством,  в большей степени он объясняется общим интересом  на нечто протестное. Техники были разные, качество работ разное и объединение происходило не в рамках какой- то концепции или стиля, а просто вот  как группа художников. Некоторые цепляли серьезно, многие работы носили литературный характер, и это привлекало публику, и очереди стояли. Тех же концептуалистов надо разъяснять, но искусствоведов способных это сделать не было. Чтобы понять Пивоварова или Штейнберга надо быть подготовленным. Помню кто-то  из зрителей проходя мимо работы Штейнберга вынес искусствоведческое резюме «Ну вот, отрыжка двадцатых»( смеется) Был еще смешной случай, когда  мы сидели в закутке на выставке, человек шесть нас было. Вдруг влетает эффектно одетая  дама, рванулась к телефону и начала кричать в трубку:- «Кирилл, бросай все и срочно приезжай на выставку. Да какая живопись? Здесь тааакие фотографии!»(смеются) Художники  тогда сильно напряглись и посмотрели на меня смешными лицами, а я хоть и засмущался, но было чертовски приятно. 
 Огромное впечатление произвела выставка Ансела Адамса, которая проходила в 1977 году в залах на Грузинке и участие в организации которой со стороны нашей секции фотохудожников, я непосредственно принимал. Помню на вернисаже, я сказал в микрофон какому то американскому корреспонденту: “Ancel we love you”.Вечером вся страна услышала меня по «Голосу Америки». Там же позднее проходила выставка литовских фотографов. Прибалтийские фотографы, пользуясь благодушием республиканской администрации, имели возможность давать свои работы на всяческие международные конкурсы и выставки. Получали награды, дипломы и международные рейтинги. В особенности литовцы. Плотно общались с коллегами из «демократических» стран, где тоже было много хороших фотографов. У нас на Малой Грузинке они без излишних экивоков в сторону власти показали лучшие свои работы.  Разговоры о ней не утихали несколько лет. Большинство коллег с таким подобострастием превозносили литовцев, что я из чувства противоречия решил снимать иначе. Сформулировать как, не мог, но главное иначе. Жестче. 
МБ  --- А ты с кем- то из художников особенно сошелся? Подружился? Со Зверевым, Шварцманом? Ситниковым?
СБ ---Зверев к этому времени уже был легендой. Ситников тоже был легендой, но он уже уехал за границу. Шварцман был фигурой эзотерической, а Зверев был очень на слуху. Когда я первый раз получил возможность его снять, то у меня сложилось впечатление, что не сегодня-завтра он умрет, так он выглядел. Он сильно бухал, хотя ореол гениальности  присутствовал,  не смотря ни на что. Около его работ собирались люди и спорили. Помню, кто-то из художников пытался развернуть зрителей к своим работам, а один из посетителей, солидно одетый,  непринужденно  его умыл, сказав, не оборачиваясь и подчеркнуто громко:- «Ваше забудут, а это вечное»(смеются)  Мне Зверева надо было снять обязательно, что я и сделал, а потом вообще мы как-то сблизились.  Олимпиаду, при этом я как-то не очень помню, хотя был в городе. Олимпиада больше запомнилась тем, что Зверева на полгода определили в приемник и больницу, думаю, что это его  спасло от смерти, на тот период. Но Смерть Высоцкого для меня было более значимым и запоминающимся событием, чем Олимпиада. С ним мы познакомились еще  во времена утюжки, в  ресторане Дома Кино, где собиралась московская  актерская богема и модные люди. Сблизились на теме  нашего однорайонного детства и на выставки он мои ходил. После его смерти Сергей Симаков написал его портрет с моей фотографии, который очень понравился Володиной маме. Позировать ему было некогда совсем, да и вообще, это были уже не лучшие годы Владимира.  С каких то пор я стал меняться  работами с художниками, да, собственно, с первой выставки. Затем все больше и больше. У некоторых стал покупать. Я боялся, что у меня прикроют мастерскую - на меня висла как бы пожарная охрана. Попытки как-то по человечески поговорить были отсечены, потому, что как мне сказали, у главной пожарницы муж был родственником Кулакова, члена тогдашнего Политбюро. Это было железным аргументом и придирки целенаправленно возрастали к 82 году. И вот, возвращаясь к художникам. Жена секретаря американского посольства, влюбленная в современное искусство, русская по национальности, из первой волны иммиграции, попросила устроить у меня в мастерской встречу с человеком, который интересуется современным состоянием искусства, и приводит ко мне господина Кристианса, я естественно даже не предпологал насколько это круто. Он был председателем совета директоров Дойче банка. Вел тогда переговоры лично с Брежневым  по проекту газ-трубы. В тот вечер по программе «Время» показали по телевизору его с Брежневым, а он в это время сидел у меня в мастерской вместе с художниками. На улице его ждал ЗИЛ из правительственного гаража, а уж сколько чекистов не знаю, потому, что когда я увидел ЗИЛ, зажмурился и не стал выяснять, что еще за машины стоят во дворе. К слову, в те годы во дворе мастерской обычно только одна моя машина и стояла. Встреча прошла на высшем уровне. В конце г-н Кристианс спросил меня почему у меня в мастерской он видит нормальных людей, а до этого представлял русских как закомплексованных уродцев. Я ответил, что и в Германии наверное есть разные люди. Помню, что я дико напрягся на жену одного из художников,  которой было западло обнести всех по-хозяйски чаем.  Так, что и в мастерской тоже не все гладко было. Я вообще тогда почти забил уже на мастерскую, практически с ней попрощался и что ты думаешь? C этого момента, когда в нашем дворе постоял ЗИЛ, как отрезало все наезды. Это я не для бахвальства рассказал. А просто как стечение обстоятельств, которое иллюстрирует характер отношений периода. К 84году у меня определился личный подъем. Конкурентов уже не было видно. Аксенов перебивался заказами в Казахстане, другие довольствовались крохами с барского стола.  Пик интереса к малогрузинским художникам прошел, уже никто не жег костры по ночам. А потом начался  мрачняк, который коснулся  и музыкантов и  развивавшегося тогда аудио рынка. Ко мне попала кассета  Аквариума «Радио Африка» и мне он очень понравился.  Я тогда подсел  на все неформальное, на  самиздатовские Урлайт, Ухо и «магнитофонные альбомы».  Был как-то на первом концерте Звуков Му, там встретился с  неофициальным продюсером «Землян» который посмотрев  Петра на сцене сказал:- «Он, что дурак, что ли? Был нормальным музыкантом, а сейчас что?»(смеются)
Время менялось, приходили новые веяния, новые люди и это было интересно. Пошел и видео бум. У Липницкого была видеозапись Вудстока, которую мы вместе смотрели  и это  ошарашило. Интерес к нашей эстраде стремительно упал, хотя сама эстрада тоже мутировала. А в мастерской шла своя жизнь и вот как то ко мне приходят двое, мужчина и женщина. Абсолютно неприметные,  сели ждать пока я чем-то занимался, а потом выяснилось, что мужчина был французским журналистом, который по заказу Ле Монд должен был написать о советском роке, слухи о котором докатились до Запада. Я  поставил им Аквариум «Радио Африка». Они сказали, что им все равно, пусть будет  Аквариум, а я спохватился. Е-мое, какой Аквариум и где я его буду искать?(смеется). Позвонил Мише Садчикову, корреспонденту ленинградской молодежной газеты, с которым пересекался во время съемки Землян. Садчиков дал адрес и сказал, что у БГ телефона нет, и они не особо общаются, просто он напишет Бобу записку и положит в ящик, а там, смотри сам. Я в Питере уже снимал Пьеху и Боярского, и решил, что в крайнем случае найду сам, взял еще заказ на Розенбаума. Приезжаю в Питер, останавливаюсь в гостинице, которую устроили  знакомые по отдыху в Дагомысе питерские деловары. Они сделали мне двухэтажный люкс-аппартамент. И оттуда  еду  по адресу, поднимаясь по исписанной граффити лестнице. Звоню.  И вот так попадаю на кухню, где сидят три человека. Гребня я по описанию узнал. Напротив сидела смурная личность, а рядом сидел молодой блондин с челкой. Гребенщиков представил смурняка как Сергея Курехина, руководителя Поп Механики, когда я спросил что это такое, блондин вскочил и начал чего-то в стиле «величайшее, высочайшее», кричать. На что я спросил, а ты-то кто?  
Я Африка.
Тот самый, капитан Африка? 
Да, сказал молодой человек.
В мозгу сошлось, что я попал  куда надо(смеется)
Я их вытащил во двор и пощелкал немного, и понял, что Африка «мой человек».
Пригласил я их в гостиницу, Сережа очень впечатлился от номера, притащил туда Гурьянова, Ульяну Цейтлину, Курилку  и мы там здорово повеселились. Я пригласил их в боулинг, но они не умели играть. Тогда я пригласил в сауну. БГ отказался и мы пошли втроем- Африка, Густав и я. Там у бассейна я встретил  Омика.  
Рассказ про Омика
Предыдущим летом я отдыхал в моднейшем тогда «Дагомысе». Все отдыхающие там были друг с другом знакомы или, по крайней мере, знали, кто из себя что представляет. Как то на машине приехал из Гагры Омик. Он привез с собой ящик молодого  вина. Я был в компании Жени Гаврилова-руководителя оркестра из незабвенной «Руси». Так как его знали все, Омик угостил нас. Женя объяснил, что Омик директор бара в Гаграх, но фактически главный тамошний мафиозо. Вино было страшным дефицитом, поэтому жест Омика выглядел царственным. Мы с Гавриловым стали обдумывать, чем бы таким ответить. Вдруг меня озарило. Я пошел в валютный бар, куда, как полубельгиец, имел право ходить, купил бутылку французского шампанского и, дав официантке тройные чаевые, попросил принести к нам за стол. И обязательно она должна была произнести:-«Ваше шампанское, сэр.». Прорепетировал с ней и вернулся за столик к Жене и Омику. Кафе было открытое. На виду у всего пляжа, а бар находился на краю пляжа. И вот, официантка несет на подносе французское шампанское через весь пляж, подходит к столику и не без идиотской ухмылки произносит : - «Ваше шампанское,  сэр». Омик в недоумении спрашивает ее, кто прислал. «Вот, сэр заказали» - кивает та на меня. Омика перекосило. Мы с Гавриловым ликуем. Омик немного отхлебнув, процедил:- «Кислое. Наше лучше». Несколько дней мой вид вызывал у него физическое страдание. Чтобы разрядить атмосферу, я попросил его помочь с билетом на самолет. Билеты в то время продавались только в одну сторону, поэтому за несколько дней до отъезда все начинали колотиться с их приобретением. Он сказал:-
- Можешь не волноваться. За полчаса до отлета, раньше не надо, подойдешь в такую-то кассу, скажешь, что от Омика.
-Так просто?
-Да, так просто.
-А если там другая кассирша, а если билетов совсем нет?
- Любая кассирша тебя отправит, а если нет билетов, то тебе продадут  на чужое место, а того высадят. Только ты постарайся первым занять это место. 
Так все и вышло. Кассирша была любезней, чем в ферст классе Свис Эйр. Высаживать, правда ,никого не пришлось.
И вот этого Омика я встречаю в сауне гостиницы Прибалтийская возле бассейна. Обнялись по кавказскому обычаю, хотя были в плавках, я поблагодарил его за помощь с билетом и каждый вернулся к своим друзьям. Он  к своим грузинским, а я к Африке и Густаву. Когда через минуту, наши взгляды встретились, я поблагодарил Бога за то, у Омика в плавках,  не было кинжала. 
Вся его компания демонстративно вышла из сауны, причем друзья косились на сережку в ухе у Африки, а Омик отвернулся вообще в другую сторону.
------------
   Покидать мой номер Африка с Гурьяновым категорически отказались и даже остались на ночь на первом этаже, Когда  утром я спросил -: «А  вы случайно не гомики?», Африка ответил мне с присущим ему пафосом:-«Ну что вы Сергей, как вы так могли подумать? Никто из нас здесь не гомосексуалист»(смеются)
Африка был с челкой, у Густава тоже была какая-то необычная прическа с крысиным хвостиком.  Африка напросился на съемки Розенбаума, а он меня сводил на дискотеку в Доме Культуры имени Ленина, где выступали «Странные игры». Там блистал «Слюни», который стал позднее более известным как Гаркуша, но  Африка нас не познакомил, сказав, что это случайный персонаж.  Зато в фойе Рок-клуба, познакомил с Тимуром, который первоначально впечатления на меня не произвел. В фойе висели  картины знакомого мне по Москве Глеба Богомолова. Хотя было бы правильнее, конечно, чтобы висели «новые». На сцене выступали Кино и «Алиса», как тогда звали Славу Задерия, и в группе еще не было Кинчева. Материал под названием «Рок вокруг Кремля» был опубликован на целом развороте Монда. В нем я назвал Гребенщикова Царем русского рока. Как я и предполагал, это определение зацепило французов. Они мне потом еще привезли кассету с получасовым обсуждением этого определения на РФ. А в 85ом я приехал на Рок-фестиваль, снимал Популярную Механику, и в рок-клубе  меня свинтили за съемку «фашиков». Я прошел в фойе, а там был балаган. Один персонаж был с челкой и в портупее, а второй пухленький, как мальчиш-плохиш, с комсомольским значком, разыгрывали сценку. «Комсомолец» становился на колени, а «фашик» его наказывал, но к сожалению, мало того что меня свинтили, так еще я по глупости отдал пленку. Обычно я умудрялся в подобных случаях всучивать пустую, вместо нужной, а тут лохонулся. Тема фашиков была строго табуирована. Поп-механика же, которую я увидел  в рок-клубе, мне показалась не очень понятным, но забавным действием, как говорили сами же участники, бывали Механики и получше(смеется)
В эти же дни Африка меня привел на Войнова,  где я  познакомился с местным творчеством, причем поначалу впечатлило не все. Я привык к нормальному экспонированию, а там, в мастерской все было навалено, да и я не все догонял. Питерское время и тусовка, меня очаровала. Остались самые нежные воспоминания о пребывании в этой атмосфере, где все веяло свежестью.  В 1986 я закончил видеосъемку «шестидесятников» и устроил в своей мастерской просмотр. На нем присутствовали многие герои моей съемки: Кабаков, Чуйков, Немухин, Штейнберг, Калинин, Гороховский, многие с женами. Они сильно впечатлились и высказали свое одобрение. Я окрылился идеей снимать на видео все интересное и поехал в Питер. Вроде даже без предупреждения, снял большое интервью Тимура, потом поехали на Войнова, где состоялось совместное интервью Африки, Гурьянова и Новикова. И дальше больше, гуляли по гостям, к Котельникову заходили.  Приезжал я в это время несколько раз, для меня Тимур и его команда специально разыграли «ассу», название которое уже было поднято на флаг, а через некоторое время начались съемки одноименного фильма. Жил я в 86-м году на окраине, и как-то по дороге в мастерскую, увидел грузовик с накрытыми головами и загорелся. Картина была совершенно сюрная  и я  тут же кинулся за ними охотиться. И на каком то перекрестке, через  минут сорок, все-таки догнал, и выскочив на проезжую часть, отстрелялся. Головы эти были статуями Ленина, которых продолжал штамповать какой-то комбинат. И, наверное, с этого кадра  для меня  и  началась перестройка. Фестиваль же 85-ого  пролетел  мимо, как пролетала мимо вся официальная жизнь государства и граждан. С официальной реальностью связывала только улица и девушки, хотя красок  и интересных людей в этот период прибавилось. Африка привел  ко мне в мастерскую и Гарика, которого звали по-разному, но тогда Гарринча. На меня он произвел впечатления какого то примодненного, но с замашками и языком уголовника(смеются) Я поначалу его даже шуганулся. Но потом, когда сблизились, он открылся для меня с другой стороны, к тому же меня впечатлили его «АССЫ». Особенно понравилась  АССА  в «Дукате». Не могу сказать, что мне удавалось следить за всем и сразу, но все что проходило в городе, какой-то линией проходило и через мастерскую. Это был почти что клуб, куда приходили  люди с новыми идеями. Меня как фотографа привлекало и коммуникативное общение, и ленинградцев тоже. Они стали приезжать ко мне в мастерскую и останавливаться там на день-другой. Тимур умудрялся за ночь выдать настоящий шедевр -- холст маслом. Технически он был подготовлен может быть лучше всех остальных своих товарищей. А у Африки скорость рисования была даже поставлена как лозунг. Помню Африка, немного рисуясь перед видеокамерой выдал концепцию, что картина на которую затрачено более 2-х минут не может считаться произведением искусства.  При этом  в две минуты не уложился,  развивал эту концепцию минут пятнадцать (смеются).
Краски и холсты я держал изначально для Зверева, но потом стал держать и просто для всех. Возможно, я что-то недопонимал, но Тимур сам стал расширять мой кругозор и знакомить с художниками. С Кошелоховым, Вермишевым. Можно сказать, что под его руководством формировалась моя коллекция. Одним из первых он порекомендовал Олега Котельникова, а позднее он же мне предлагал Дениса Егельского и весь свой круг знакомых. Портрет свой ему заказал. Хотя нет, Тимур мне его сам предложил сделать, я помню потому, что у меня как раз в этот день в мастерской стоял «дым коромыслом». Тимур очень быстро нарисовал портрет,  и когда он его подчищал, окончания работы ожидал бард Александр Дольский. Который не понял моего восхищения и сказал, а чего здесь хорошего? Я могу и получше нарисовать(смеется) Я сказал, ну пишите, чего уж тут, и он меня тоже нарисовал. Получившееся я критиковать не стал, и даже сохранил портрет  на память. Но у меня до сих пор не укладывается в мозгу, как этот казалось бы продвинутый человек, на полном серьезе мог так считать? Видимо уровни и вектора продвинутости на 86 год сильно разнились,  хотя  разные люди находились в одних и тех же местах и тусовках. Возможно, Тимур в его глазах был попросту никем, как и многие еще малоизвестные художники. Тот же Гоша Острецов, с которым я познакомился в 85-м году, у которого я тоже покупал работы и его друзья пеняли ему, что он их очень дешево ценит. Хотя цены тогда, конечно же были смешные. А люди разные, конечно, бывали у меня в мастерской. К тому же я посещал много разных мест  и выставок, таская с собой как фото, так и видео камеру. Я даже не в состоянии вспомнить сразу, где я тогда успел побывать. Но некоторые помню, отчетливо. То же выступление в «Валдае», где была и выставка, и уже звучало слово «асса», как  то ли заклинание, то ли боевой клич. Тенденция у многих модных центровых  мест была такова, чтобы туда впихнуть все самое новое и малоизвестное. Причем это носило некоторый характер абсурда, потому, что на том же выступлении был Ролан Быков с театральными детьми, которые что-то пытались показать зрителям. А художники нет, не освистывали их, а попросту шипели «асса», «асса», «асса»(смеются)
А в «Метелице», тоже было запрещено снимать, и я был вынужден сдать сумку с камерой (кофр я давно уже на такие мероприятия не брал) в гардероб. Там тоже был какой то винегрет из Криса Кельми, Макаревича, это было уже не их время, но они об этом еще не знали (смеется). И были заявлены  действительные герои этого времени в виде «Черного обелиска» и «Кино». Поэтому я, пользуясь советским организационным дебилизмом, вернулся в гардероб, взял сумку, вынул камеру в туалете и пошел снимать. Запрещали то и обыскивали только на входе(смеются)
Во время выступления Кино, администрация (с красными книжечками в кармане)  после первой же песни попросила их покинуть сцену. Но Цой, не обращая на это внимания, запел «Электричку». Менты взяли и отключили электричество, но они явно не понимали, с кем  имеют дело. Все уже имели опыт подобного отношения и концерт продолжился в акустике. Зал стал скандировать вместе с Цоем  «электричка везет меня туда, куда я не хочу».  Это произвело очень сильное впечатление.  Менты вылезли на сцену, и объявили что концерт окончен по техническим причинам. Я не знаю точно, что подразумевалось под словом «асса», возможно остальные тоже, но что то понеслось и это что то сильно напрягало администрацию культурных мест. Так на Кузнецком Мосту во время 17-ой молодежки эту «ассу» сначала, переносили, переносили, под самый Новый год, а потом и вовсе отменили вместе с выступлением Помеха и Аквариума. Причем в подобных выступлениях были задействованы и музыканты, и художники, и перформансисты, и наши первые авангардные модельеры. Все ждали, но комсомольцы испугались. Вышла сначала женщина и сказала,  что ничего не будет, а  ее слова подкреплял милиционер в форме. Причем Катю Рыжикову я уже снимал, и она возможно где то промелькнула в рамках молодежной моды в «Темпо».  
МБ --Девушки, как и Жанна Агузарова в этот период  появились вместе с  Африкой, Гариком и мальчиком панком, который попал на страницы «Темпо». Но помимо концертных площадок и выставочных залов были еще места коммуникаций, начиная со сквотов , заканчивая помянутым тобою театром у Васильева.
СБ --Да, как раз вот про театр. Еще в 85 году Славкин меня привел туда в первый раз, предупредив, чтоб я вел себя максимально корректно, потому что Васильев может запросто вспылить. Но каких-то поводов я не дал и  Анатолий отнесся ко мне благодушно, в результате чего я снимал «Серсо» во время репетиций, спектакль сделавший театр окончательно знаменитым. Репетировалось все это долго, с 84 года, а после премьеры стояли очереди в служебном входе из дипломатов и журналистов. Васильеву выдали помещение  и мастерские на Поварской, куда попасть было очень не просто, как и в сам театр.  И в мастерской был своего рода клуб людей имевших отношение и к кино, и к театру, и к искусству. Еще во времена застоя я снимал актеров на постеры для Бюро пропаганды кино. Тогда Алексей Петренко отказался сниматься.. Его тогда знал узкий круг лиц, помню, Лев Дуров с придыханием рассказывал  мне о его роли в «Агонии», но  фильм лежал на полках, и широкой известности еще не было. А я то как раз ее видел на видео и горел желанием его снять. А он говорил, что :- «от моей неизвестной лысой рожи плакат лучше не станет». И он был по-своему прав, поэтому  сошлись на коллаже из кадров фильма где главное место занимала его фигура в образе Петра Первого из «Арап его величества» и нарезка кадров. А Андрейченко вовсе  отказалась, сказав, что ей не нужен плакат. Я только потом понял, что многие актрисы отказывались только потому, что у них не было соответствующих туалетов. Это стало очевидно, когда другой фотограф взял у Зайцева какой то костюм и все-таки снял ее. Отказы мотивировались чем угодно, но проблема была с одеждой. Не то, что им было одеть совсем нечего, а именно те образы в которых актрисы хотели бы предстать, воплотить было сложно в 83-м. Я тогда же снял Фатееву в легком индийском платье, в котором она пришла на съемку. Поначалу ей понравилось и вдруг тот же снимок Фатеева буквально через три дня начала браковать, выискивая какие то мелочи, и потом в совокупности выбраковок проскочило, что и платье в общем то не то. Но во время Серсо мы подружились и с Алешей Петренко и с Наташей Андрейченко, я ее позднее много снимал, в том числе на обложку журнала «Она» в диадеме от Кати Филипповой.  
Но проблемы  с модной одеждой и новыми образами с которой я сам справится не мог, была и это шло параллельно идее познакомиться с моделями и просто красивыми девушками для собственных съемок. И тогда мне пришла мысль обратиться в Молодежный Дом Моды. Находился он  где то в Тушино, модельером была Лидия Соселия. Одежда, которую они там делали, мне не особенно понравилась, но девушки были замечательные и они умели раскрываться.  Мы подружились и продолжаем дружить. Но я там,  в Тушино часто не бывал, они сами потом ко мне приходили.  У нас проходили фотосессии, больше напоминающие дружеские вечеринки. Я не думал о каких то конкретных перспективах. Может быть, интуитивно чувствовал, что это может пригодиться.  Как когда то говорил Израиль Исакович: - «Хорошая карточка всегда найдет применение».  Хотя Катю Рыжикову я снимал уже как модельера-перформансиста. Ее, Катю Микульскую и остальных девушек-модельеров, я снимал спорадически, вплоть до открытия-парада фильма «Асса» в МЭЛЗе. 
Эротика, которая пробивалась через эти модные перформансы и съемки,  в то время  была все еще табуирована, не смотря на видеобум, из-за которого  эротические фильмы стремительно тиражировались и распространялись. Я тогда уже что-то снимал для «Монд» и  что-то по наитию делал в рамках духа времени и  собственных возможностей. Эротики я побаивался, потому что могли прихватить прямо на съемках и влепить за порнографию. Но в конце 86-ого года приехали  ребята из Актюэля, и вопрос о новой моде встал ребром.
МБ --- Мода в стране вроде бы была, но понятие модель отсутствовало. Были манекенщицы, а  девушки, которые фотографировались на плакаты, это были просто девушки, а не модели.
СБ  --- Да. Просто знакомые фотографов или известные персоны, а слово модель появилось в конце 80-х вместе с попытками организовать первые модельные агентства. Но  парадокс заключался в том ,что все наши девушки из андеграунда уже  фигурировали как модельеры и модели на страницах прессы. У меня как раз состоялся разговор на эту тему с Шутовым, и он сказал. А чего тут думать то? Конечно, надо снимать Катю Филлипову. Катя пришла с двумя своими девушками, и во время более поздней уличной съемки, я к ним пристроил свою модель Таню, которая тогда работала парикмахершей. Катя ее по своим причинам ее не приняла. Но я хотел быть опубликованным и считал, что Таня очень для этого подходит. Что и произошло, благодаря  ребятам из «Темпо».
МБ--- А другие аспекты «новой» жизни  в виде рок-движения и его оппозиции?
СБ -- Кстати да. Хорошо напомнил. В этот же период разрешили культуризм, который ранее был под запретом и проводились первые легальные конкурсы. Я тогда отснял действующего чемпиона СССР по боди билдингу 1986 года кажется Черкесова, и почему то посчитал, что эта тема может еще пригодиться. Она шла во всем мире на «ура!» и вот, вроде бы появилась у нас. Иностранцы при этом попросили снять его для достоверности с русской газетой в руках. Я снял с газетой и без. Опубликован был вариант без газеты, потому что его лицо говорило само за себя (смеются)
И я сказал ему, что если есть кто-то из атлетов кто хочет отсняться, то пусть приходит. Причем я довольно неплохо знал и Люберцы и Салтыковку, но про распиаренных через «Огонек» люберов ничего не слышал, как и деловые местные люди, с которыми я общался тоже. Но  представители рок-среды почему то подхватили эту легенду и стали меня уверять что эти «любера» чуть ли не десятилетиями их третировали и  теперь пришло время дать отпор. Причем прошел и слух про то, что они обязательно должны ходить в клетчатых штанах, а на самом деле все было гораздо проще. До этого был всплеск моды на клетчатые штаны и джинсы, которые были когда то  и у меня. Года через два, как это обычно и бывало, мода стала «народной». Но пресса и режиссеры ТВ считали, что у люберов это такая униформа. А на самом деле пареньки  с окраины просто пытались быть модными. Но мне были нужны не  газетные «любера», а атлеты-культуристы. И вот, в студии по рекомендации чемпиона, появились два паренька в «клетчатых штанах», причем я совсем не хотел снимать Африку, который был в это время в студии, но он стал виться вокруг нас и впрыгнул в кадр. И мне кажется, его украсил (смеются).
В каких-то противостояниях я не участвовал, по причине загруженности в студии, но рок концерты и события художественного андеграунда мимо меня не проходили. Сначала это был сквот «Детский сад», а потом «Фурманный» и КлАва, открывшаяся в апреле 87-ого. Все это было интересно. Как раз когда в Москве были ребята из Актюэля, мне принесли билет на концерт в Курчатнике. Причем так неожиданно, что я даже не успел  их позвать, т.к. связь у нас была односторонней. На приглашении было написано - дорогой друг, чтобы не испортить впечатление от концерта просьба  не брать с собой фото и видео аппаратуру. Обыскивали всех на входе капитально. Мне показалось, что меня даже больше чем других. Но я предварительно отдал камеру Агузаровой, с которой меня познакомил  уже не помню кто, и она мне пронесла мои вещи за кулисы. Прихожу, а концерт уже начался. По стенам, с обеих сторон стоят люди очень похожие на вышеописанных «боргезе». Не менее 40-ка человек.  Мое место в 14 ряду уже было кем-то занято и,  вдруг я  увидел  место, в пятом ряду, точно по центру. Ныряю, огляделся, все смотрят на сцену и я спокойно достал камеру и все снял, включая Гарика Сукачева, который с игрушечным автоматом на груди, разжигал  костер на сцене. Все это потом пошло в «Актюэль» и принесло немало популярности нашим музыкантам. Танцевать в проходах и как-то фанатеть все еще не разрешали, в отличии от Подольска где я тоже побывал и поснимал. Ребята из «Актюэля» навели мне резкость, настроили на новые темы.  Как-то раз в 1987 мне позвонил человек с германского радио, который видел мои фото в журнале «Спекс» из Кельна, и спросил:-« А вы знаете такой журнал «Темпо»?».  Я не знал. Это журнал в котором  собирались что-то написать про Перестройку, но не было хорошей визуалки. И я  при встрече даю пакет из сорока слайдов этому корреспонденту. Через десять дней в мастерской звонок -- ко мне приехала вся редакция «ТЕМПО» с просьбой  показать ЭТУ жизнь. Приехали  с готовым макетом журнала и с уже напечатанной обложкой. А на обложке стояла моя девушка, и  подзаголовок «невероятное русское ревю». 
         И вот это знакомство продолжилось и вылилось в еще более фантастическую историю. В Москве проводился первый кинофестиваль, который открывал Роберт де Ниро. Популярнейший актер  во всем мире и практически неизвестный в СССР. Разве только некоторым видеоманам и киношникам. Я видел уже «Охотник на оленей», кстати, этот фильм входил в список запрещенных, наверное поэтому и посмотрел. Вольфганг Вильке из «Темпо» приехал и сказал, что Роберт уже шесть лет не дает интервью мировой прессе. А мы  сделаем так -- он притворится, что он ГДР-овский журналист, а я русский фотограф. Хозяевам ему будет трудно отказать. После многочисленных созвонов,  договорились, что к полуночи Роберт приедет. И он приехал, вместе с дочерью Дриной. И как то все вяло начинается, пришел и пришел. Вдруг звонок в дверь и входит девушка Алиса, с которой мы не договаривались, но она неожиданно пришла. Красавица, блондинка вносится в комнату. Пообщавшись минут пять, снялась на память с Дриной, не с Робертом!  И стала прощаться. У тех глаза навыкат, а она действительно не знает кто это и ей совсем наплевать. А Роберту уже вожжа под хвост попала, ну как это?  Я же Де Ниро!(смеются)
Дрина, которой 19  лет тогда было, вообще в отпаде от новой ситуации. Она тоже очень красивая и темная,  мулатка.  Я Алису тащу в соседнюю комнату и говорю, Дура- это же Де Ниро. А  она, - мне пофиг, я сейчас уезжаю в Юрмалу. Просто приехала проститься.  Я кричу- Какая Юрмала?  Это  Де Ниро! Он на тебя явно запал.  Человек разведен, СССР сейчас в моде. Лови шанс! Другая, более разумная девушка не то чтоб отдалась пожизненно, а хотя бы просто пообщалась ради случая небывалого. И была бы счастлива. А Алиса - да пошел он в жопу,  не интересно(смеются).
И выходит в комнату, все всем пока- пока. И уходит.
От непонятности ситуации присутствующие выпали в осадок. Ну если тут Де Ниро так могут пренебрегать, то что в этой студии вообще происходит!(смеется) Я сначала расстроился, но вижу у Дрины восторг в глазах и Роберт как то смотрит непонятно. Я понял, что мой рейтинг взлетел под облака!  Дрина после этого вообще от меня не отходила, Роберт тоже прикипел. На другой день, вернее на следующую ночь, я повез их к Джуне. Там запомнился эпизод когда Роберт для приличия спросил у Джуны, что это за картина у нее над диваном? Джуна говорит:- «Есть мнение, что это Тициан». Мне ничего не оставалось, как перевести это. Роберт смотрит на меня и в его глазах читаю вопрос  «Что это?  Дурдом?» На этой картине как на лбу было написано «неизвестный художник 18го века.» Когда вышли на улицу, Вольфганг, продолжая играть в ГДРовского корреспондента, спрашивает у Роберта :-«Можно я прокачусь в твоей машине? Я никогда не ездил на такой большой черной машине.» Это была Чайка выделенная  Де Ниро как председателю жюри. Вольфи не врал - в это время у него был белый мерседес. Роберт отвечает:-« Мой друг, приезжай в Америку, там у всех такие». К сожалению,  в финале я  сам себе все  испортил. Точно как в фильме «Римские каникулы». Последний день, они стоят в овациях на сцене, а я как мудак, прыгаю среди потных папарацци, где то у них под ногами. Дрина взглянула на меня ободряюще, но меня это еще больше обожгло. Я потом себя проклинал, что обещал Вольфгангу  кадры  со сцены. Прямо с луны и в лужу. Но в целом, я  чувствовал кожей, что я на правильном пути и что все художественное, новое и авангардное будет востребовано. Так оно и произошло. Разбиралось все на корню, включая дубликаты, пленка кончалась как ленты в пулемете. Люди приезжали за новым трендом,  люди приходили в ТАСС, а там им в лучшем случае могли предложить Горбачева. Это был период, когда в течение  нескольких лет пресса трубила о  Советском Союзе и открытиях по другую сторону железного занавеса. С Горбачевым я тоже как то встретился. Это было в западногерманском посольстве. Нас с Виктором Славкиным туда пригласил Леонард Бернстайн после своего выступления. Виктор говорит мне:- «Смотри здесь Горбачев, Хорошо бы познакомиться с ним.»  Я говорю -: «Не вопрос!». Улучив момент, мы подошли к Горбачеву и я сказал :-« Михаил Сергеевич хочу познакомить вас с Виктором Славкиным. Он автор книги «Памятник неизвестному стиляге». Вы ведь Михал Сергеич тоже наверно были стилягой». Горбачев-:  «Да вы что? Я с ними боролся» «Как же вы боролись? Наголо их стригли и дудочки разрезали?» «Да нет. Мы их просто в милицию доставляли».   Это был период когда в течение  нескольких лет пресса трубила о  Советском Союзе и открытиях по другую сторону железного занавеса. Помню,  даже бразильский журнал  Маншетте  покупал у меня слайды.
Я сначала делал фотографии со своими моделями, потом  периодически сессии с Катей Филлиповой, Гошей Острецовым и Рыжиковой, и потом уже на рубеже 90-х, даже когда, по сути , эта тема отгремела. Просто снимал из чисто дружеских побуждений.
Вспомнил смешное. Как-то уже  в Париже, в 89-м году , меня позвали в редакцию Актюэля, И я полагал , что в рамках какого то заказа. Но оказалось, что приехал сын издателя Пентхауза,  Боба Гуччоне в концерн которого входило много всего помимо эротического издания. Боб Гуччоне младший  выпускал какой то журнал,  похожий на Актюэль, и он приехал в гости к издателю Актюэля. И они меня позвали,  чтоб  просто состыковать. Пошли мы в какой то модный клуб, он взял у меня какие то слайды  и уехал. Я уже про это забыл, но как то приходит письмо с чеком, на получение 100 долларов(смеются). Что с этим чеком делать  в  нашей  московской ситуации было непонятно. Но как-то ко мне в студию попали продюсеры  из Америки по проекту «Белка», которым я рассказал эту историю для смеха. Все посмеялись, но один из них дал мне 100 долларов и забрал этот чек. Хотя спустя годы, конечно, пришло понимание, что лучше было бы его оставить как семейный артефакт казусной ситуации. Карточек еще не было, и все расплачивались чеками, а здесь никто эти чеки не принимал. 
МБ---Но уже с 87-ого года вслед за рок движением, бурлением арт-среды  и съемками фильма «Асса» начались изменения  иного рода. Так, например, в той же модной среде, где  все еще не было принято слово «модель». Под эгидой комсомола и «Бурды»,  был проведен первый советский «модный» конкурс «Московская красавица». Понятное дело, что без иностранной одежды особую красоту показать было сложно, поэтому одежда  была иностранная, а красавицы все- таки наши. Штаб квартира этого мероприятия находилась рядом с Парком Культуры. 
СБ ---Я пришел туда снять Машу Калинину, которую я считал одной из претенденток на первое место (и не ошибся), там столкнулся  с Любимовым,  ведущим программу «Взгляд» с группой телевизионщиков. В том помещении только регистрировались, а кастинги, если так это можно назвать были гораздо позднее в  ДК Коммуна на Серпуховской. Представлял и глумился над девушками будущий всенародный ведущий «Поля Чудес» Якубович, в то время всего лишь заштатный конферансье и будущий ведущий конкурса. Несколько моих моделей тоже участвовали, именно Гасанова, Фандера и Передреева. Причем   второе и третье место заняли последние девушки из этого списка, а Фандера потом пошла учиться на актрису к Васильеву. Я снимал там много и, несмотря на то, что Машу Калинину я отметил еще на регистрации, но болел естественно за своих. Подготовка длилась очень долго и вся страна была заинтригована действием. Реклама была серьезная, вещи были модными, девушек обнажили прилюдно и выдали купальники. В «олимпийском» был конечно же аншлаг, а я тогда был не аккредитован, не смотря на то что было много знакомых и в жюри сидел Славкин. Который сам не знал зачем его позвали, и когда узнал, что участвовали мои девушки в шутку сказал, если б знал что твои, то обязательно проголосовал бы за их первое место (смеется).
Конечно же в шутку, потому что человек он очень порядочный. Кто еще был в жюри  я не припомню, но комсомольские рожи портили всю красоту в зале. На то время слово «комсомолец» стало уже нарицательным, чем то до физиологически отвратительного. В любом случае это было новое веяние, новое действие и помню замечательный момент. Девушек спросили, кто в сказке Андерсона сказал «А король то голый», и они не смогли на него ответить, попросту не поняв о чем речь. Я тогда орал своим, что мальчик, но в гуле зала было не слышно.  Маша Калинина после этого конкурса стала в одночасье суперзвездой. Получив свой титул абсолютно  заслуженно, почему-то у нее потом карьера  не пошла. И мне, кажется, что в немалой степени благодаря ее отцу который не имея представления, что и как на него свалилось, стал осуществлять ее менеджмент и промоушен. Я потом Машу снимал, она по контракту стала ездить по миру, уехала в Америку как и Ира Гасанова, которая тоже выходила в финал. Сейчас Маша работает инструктором по йоге в Лос-Анджелосе. Мода вроде бы пошла, начались и другие конкурсы красоты, но подиумов профессиональных, кроме меховых в каком-нибудь «Центре Моды Люкс», Зайцева  и Доме на Кузнецком мосту, еще  долго не было. И уже потом, после Недели Британской моды в Совинцентре, где блеснула Катя Филлипова, приехали какие-то два американца, которые попытались организовать первое советское модельное агентство,  когда  многих начали выпускать за границу. А тогда, в 88-м году, еще одним ярким явлением стал модельный парад в рамках презентации «Ассы» Соловьева  и концерта в ДК МЭЛЗ. Здесь уже была настоящая альтернатива от Кати Рыжиковой и Ирен Бурмистровой. Я пошел туда с фотокамерой, а видеокамеру дал той самой Алисе, она уже вернулась из Юрмалы.  В холле была замечательная выставка и там, по большому счету, я  познакомился по-настоящему с «Чемпионами мира». До этого я заходил в КлАву на Автозаводской,  познакомился со многими, но тут мы  сблизились именно с «чемпионами».  Гия Абрамишвили и Боря Матросов дали мне видеоинтервью. Причем я тогда уже начал коллекционировать работы  и захотел приобрести какие то листочки которые там висели на стене. Гия тогда мне сказал, а давай, по 15 копеек за штуку. Понимаешь, они должны стоить, конечно же миллионы, но поскольку миллионы никто не дает, то пусть будет такая условная цена. Но Костя Звездочетов это дело пресек.(смеются)
В КлАве уже к тому времени развилась серьезная деятельность, и все были настроены деятельней, чем раньше. Хотя при всей своей серьезности умудрялись делать смешнейшие представления. Так было, например в Сандуновских банях, перед их закрытием на ремонт. Я был приглашен, и, несмотря на то,  что уже попривык к артистическим выкрутасам, все же был удивлен. Пригов  и Бакштейн, как и другие участники, обернутые в простыни  на патрицианский манер, устроили там чтение, оформив  купальню работами и инсталляциями. Все охотно позировали и давали интервью, Дмитрий Александрович декламировал стихи и просто блистал, в бассейне в это время резвились Чемпионы Мира. Относительно недавно я пересматривал эти кадры и воспоминания были очень теплыми. Пригов, по-моему,  начал свою совместную с молодежью деятельность на первом концерте Среднерусской Возвышенности, там еще была выставка сделанная чуть ли не специально для Соловьева, который только начинал снимать кино. Свен был одет в какой то тулуп, а «среднеруссы» к тому времени, кажется,  знали только одну песню «галя-гуляй». Ирен, которая раньше работала в «Пионерской зорьке» этим пионерским голосом их объявила. (смеются)
Заходил я и в сквот на Фурманный и сделал несколько фотосессий с ребятами. Он стал заселяться раньше, но  я заинтересовался «чемпионами», хотя видел там и «перцев» и других. Половина людей там было не из той среды которая меня интересовала, было многих приезжих, но почему то там поселились и москвичи. И вот с Чемпионами уже после Сотебиса , я придумывал фото истории в которые они идеально со своей молодостью вписывались. 
МБ ---Но не будем перескакивать. Сам Сотебис. Ты же там тоже  присутствовал?
СБ---Конечно. Но ведь история началась задолго до самого события. Ко мне в мастерскую приходил Никита Лобанов-Ростовский. Много чего посмотрел, отметил Вермишева, но я у него поинтересовался- а как быть с деньгами, если действительно возможны участие в аукционе и покупка?
Он сказал, что да, этот вопрос в Советском Союзе  пока еще не отрегулирован. И когда наступит ясность, то он обязательно обратится. Фотографии вообще они стараются как можно меньше брать. Но мониторинг был серьезным и я был приглашен на открытие, при этом сначала  была предаукционная выставка в Хаммеровском центре. Это место с момента открытия стало очень популярным и престижным,  где собиралась московская элита возле и в валютном баре. Многие важные персоны стремились туда, особенно на аукцион. Мой ассистент снимал  на видео, потому что я со своим пригласительным билетом делать этого не мог, так как сидел среди покупателей. Я даже один раз пытался поднять свой номер, участвуя в торгах, но моя спутница тогда меня одернула (смеется).
Впечатления, конечно, были особые, причем до аукциона делались ставки и прогнозы. Не помню кто, но кто-то считал, что лидером продаж  будет Глазунов. Но на самом деле он был продан очень плохо и каждый его непроданный лот сопровождался аплодисментами зала.  Художники должны были получать  деньги в рублях. И я не знаю, все ли из них их получили, но с этим были достаточно серьезные проблемы. Минимум год они точно ничего получить не могли, страна не была готова к подобным операциям. И вот, если заявки не достигали предварительной цены, то лот считался не проданным. Когда же дошла очередь до работы Ильи Кабакова, которая тоже не достигла стартовой цены, то в торги включился сам дом Сотебис, в лице ведущего аукциона и она была продана по эстимэйту.  То, что Гриша Брускин определенно будет продан неплохо, было явно обозначено уже тем, что его работа красовалась на обложке каталога торгов.
Неожиданным успехом  стали продажи супругов Копыстянских.  Заслуженным, но действительно  неожиданным. Их купил Элтон Джон, причем покупку двух картин, по одной каждого из супругов, по 44 тысячи долларов совершил, не присутствуя, по телефону. На самом деле эти события были важными как для меня, так и для страны. Искусство было поднято на неимоверный уровень интереса, всюду  проводились  крупные выставки иностранных художников, Тингели, Раушенберга или Гилберта и Джорджа.  Москва получила мощный культурный заряд. Пришло эйфорическое понимание, что вот она Перестройка.
МБ ---Но это не единственные ощутимые перемены, были  уже обозначены контрасты в жизни обычных людей. Горбачев же предупредил в предновогодней речи, что надо крепиться.
СБ ---Меня особо не касалось начавшееся расслоение и обнищание прилавков, но все кто ходил во второй половине 80-х по магазинам, прекрасно помнят практически голые прилавки, на которых  витрины заставлялись салатами из морской капусты. И вот на этом фоне стали появляться первые кооператоры и кооперативные кафе. И первые были неплохи, потом  большинство из них разорилось. По разным причинам, одной из которых были и собственные просчеты и  давление со стороны криминала, чиновников и милиции. Ресторан «Олимп», располагавшийся на территории Лужников, где столовались бандиты многих бригад и моднейшие люди, один из примеров подобного. Года два он просуществовал. Но, что вот помню, в первое кооперативное кафе на Кропоткинской стояли длиннющие очереди, хотя цены в таких местах были  раза в три выше обычных ресторанных. И как в столице нашей родины в течение года могло открыться только одно кооперативное кафе, надо бы спросить господина Горбачева. Видимо надо было показать, что вот и у нас есть кафе. Одно, но хорошее (смеются). 
Наличие денег и возможности хоть как-то прорисовать свой статус притягивало многих, и на короткий срок кооператоры стали героями народного фольклора, а потом и виноватыми во всех несчастьях. Забавно, но в этот период я столкнулся с кооперативным сюрреализмом лично, став распространителем  первого  номера журнала «Флэш Арт», который сделали супруги Тупицины, с которыми я, в свою очередь, познакомился еще в 86-м году. Маргарита предложила, Джанкарло Полити отдал тираж без всякой оплаты, платы за  растаможку тогда не было. Нужно было только оплатить дорогу и, отвезя  тираж   к себе в мастерскую, я стал его распространять. При этом как его распространять не знали ни они, ни я. Но я сказал, наверняка надо открыть кооператив и они попросили меня это сделать. Журнал покупали в основном художники, которые заходили в мастерскую, а сети Союзпечати открыто говорили - ты кооператив, вот  сам и продавай, хотя буквально через пару лет кооперативные  лотки появились не только на улице, но и на прилавках чуть ли,  не почты. Как то зашел один покупатель,  я спросил кто он?. Он говорит
- Я художник
-а как фамилия?
-да вы меня не знаете.
-а все же.
- Кулик. Олег Кулик.
- Ну, давай дружить, Олег Кулик. Может, еще что-нибудь о тебе услышу.
В итоге, распродав журнал, за покупку которого не уплатил ни копейки,  после оплаты налогов я прогорел на 2500 рублей! (смеется)
Но, так или иначе, на хрупких плечах кооператоров двинулась и модная индустрия и распространение новых вещей и музыки. В то время как наши фабрики переоснащались, как мы теперь знаем, новым оборудованием. Та же Большевичка или фабрика Буревестник. А потом и кооперативные комиссионки, которые в свою очередь были снесены, потоком челноков с товарами для масс. 
МБ ----В апреле вышло постановление о почти свободном выезде и очереди у посольств выросли многократно. У меня какие- то знакомые, которым впрочем отказали в выезде, познакомились и подружились в таких очередях. Видимо традиционная для советских людей традиция обсуждать все и вся в очередях сказалась(смеются)
СБ ----По поводу очередей, ты конечно прав, а я, несмотря на то, что уже практически разошелся с женой все-таки выехал в Брюссель. Здесь наступил некоторый момент истины, как у человека, круг общения которого витал в фантазиях по поводу заграницы. Запахи и ароматы - это было первое, с чем пришлось столкнуться. Москва  в то время была обшарпанной и разница казалась разительной. Ехал я формально к семье, а де-факто, поехал к другу Раиссы Бланкофф которая тогда была герл-френд Володи Мироненко. У ее знакомого я и остановился, причем, когда я выкраивал время, то общался с группой «Мастер», которая там концертировала по небольшим точкам. С ними ездили два знакомых, два Валеры, один из которых занимался сдачей в наем аппаратуры для концертов, а второй, успел попасть под серию околомузыкальных репрессий и отсидеть за руководство группой Аракс. Мои представления о загранице на тот период были как о недавно построенном центре международной торговли. На самом деле заграница оказалась красивей и уютней. Я поехал в ноябре, но все было в зелени. Эйтан - так звали друга Раиссы жил в хорошем районе, в небольшой доме, сквозь стеклянные двери которого,  были виден огромный букет цветов,  стоящий в подъезде. Вот, наверное, этот кадр как-то особенно врезался в память. Чистый ковролин на лестнице и цветы. Мне было трудно поверить, что они живые. Запахи приятные везде и с этого момента как то стали форматироваться мои представления о загранице. Предоставлен я был сам себе, пытался что–то поснимать, но ничего путного не выходило. Появилась какая то депрессия, потому что еще со времен вагона-ресторана я привык себя чувствовать уверенным, респектабельным человеком. А здесь мне открылись другие градации респектабельности и осознание их границ меня сильно расстроило (смеются).
Нет, речь идет даже не о какой то ущербности, а об утрате уверенности, потому что, например ты захотел купить куртку «пилот» которая стоила тогда порядка 300 долларов, причем не самую крутую, а хаотический пересчет местных цен, на доллары, а потом на рубли приводил к мыслям, что с такой покупкой надо повременить. 
МБ ----На триста долларов в Москве того же времени можно было пару месяцев более чем безбедно прожить или сшить себе такую же куртку у умельцев за 100 или 150.Причем наш общий знакомый Алекс умудрялся к этим « пилотам» выстрачивать и нашивки на обычной швейной советской машинке!
СБ ----Алекса я не знал, но про несравнимый уровень по ценам сказано точно. Не говоря про автобус за проезд на котором надо было платить, в пересчете с франков на доллары, предположим доллар. Сравнительно с нашими 5-ю копейками. И этот дискомфорт от собственного резкого  «победнения»  по-своему угнетал и сковывал в возможностях. Причем я, как и многие визитеры, имея несколько тысяч долларов, экономил на всем желая приобрести себе машину. Ну и, если честно, событий каких-то в Брюсселе того периода было не так уж и много. Сытая и размеренная жизнь, без потрясений, не считая моих. Помнится, мы от нечего делать,  пошли в местный гей бар, чтобы развлечь себя хоть как-то и на геев в первый раз посмотреть. Оказались обычными мужичками-работягами, ничего общего с образами которые предлагал нам зарубежный кинематограф. Особенно  в фильме Круизинг (смеются).
Я заскучал настолько, что взял и уехал в Амстердам, где у меня были контакты в клубе «Мелк вег». К тому же и Авария уже была там. По дороге я удивил своим произношением и вопросами соседей по поезду, которые потом ожесточенно спорили кто же я по национальности. Это я спросил разносчика о том, пересекли ли мы границу и можно ли пользоваться еще франками или уже  гульденами(смеется).
Границы тогда практически никакой не было, хоть и не было еще Шенгена, о чем мне было известно, но вопросов невыясненных была масса. Как, видимо и вопросов по поводу меня у окружающих. Но не таких, какие задавали двум парням арабского вида в том же поезде, когда их поставили руками в стенку, а ноги на ширину плеч, и усиленно обшмонали полицейские, которые обходили поезд. А уже в Амстердаме  один продавец перебрал почти все национальности угадывая мою, и под конец спросил, кто же я, неужели китаец?! (смеется). Я позвонил Аварии. Но оказалось, что она живет не в Амстердаме и для нее поездка в Амстердам не маленькая проблема. В Амстердаме прямо на вокзальной площади ко мне подошел парень лет 30 и попросил гульден. Я сказал, что у меня нет гульденов. Тогда дай доллар - сказал тот.  С этого момента вся моя депрессуха испарилась. Потом я даже пожалел, что послал парня, а не дал ему чего-нибудь из денег. Это были уже совсем иные ощущения и город. Нашел друзей, которые помогли мне снять изумительную по красоте и не дорогую гостиницу на берегу живописного канала. Амстиком я был очарован во всех отношениях, тем более что он тогда процветал, включая квартал красных фонарей, не то, что сейчас, когда там все просело. Покуролесив и сняв стресс на концерте Игги Попа, на котором даже радикалы вели себя удивительно корректно, я вернулся в Брюссель. И сравнивая ситуацию, пришло понимание, что у нас все намного агрессивней. И обычное и неформальное население, за исключением разве что тогдашнего  Ленинграда. Гарика Горыныча там скорее всего не поняли бы (смеются).
А оттуда, совсем обнаглев (виза то у меня была только в Бельгию), я поехал  в Париж  к знакомым из Актюэля, и там был еще один отдельный трип. Жил я у фрилэнсеров, которые приезжали в Москву в первый раз еще во время фестиваля и которым я тогда рассказывал где и что можно снять. Рассказал и про художника-клошара Зверева, которого они очень захотели снять. Не зная где его искать, я в этот же день чудом встретил Зверева, который с кем-то поссорившийся выскочил на дорогу ловить машину прямо возле моей мастерской. И так я узнал, что Анатолий, который как бездомный скитался по знакомым, на самом деле имел квартиру в Свиблово, где  вся кухня была заставлена ровным слоем пустых бутылок. И только узкая тропинка вела к газовой плите. Все это, конечно понравилось французам, которых я туда привез,  и Анатолий им подыграл. Достав шашки из пробок красного и белого цвета, а потом раздухарился совсем и подарил мне целую папку рисунков. Судьба которых была достаточно трагична, поскольку мне их просто затоптали сантехники, которые «спасали» мастерскую от прорыва трубы. Сначала мне папку с рисунками залили соседи сверху, это была картина как из фильма «Солярис», с потолка шел дождь! Я положил  сушить рисунки на пол в студии, и тут прорвало батарею. Добры молодцы  сантехники,  вскрыли окно в мое отсутствие и прямо по рисункам Зверева там скакали. Расстроен я был очень. И ничего не оставалось, как их выбросить, хотя там конечно не было лучших работ Анатолия, но все же. Еще, тогда я пригласил модную манекенщицу Иру Мачерет дать интервью. У французов была видеокамера, понятно бесшумная. Но тогда, в 1985 это было новинкой. Ира почему то думала, что камера должна стрекотать. И вот на вопрос – Сколько вы получаете? Эта дура, думая, что камеру еще не включили, стала объяснять, что не может ответить на этот вопрос, потому, что получится, что она получает зарплату, едва хватающую на колготки, которые, особенно наши, советские, сами знаете, как часто рвутся. А если она это расскажет, то ее уволят с работы. Поэтому она просит задать ей какой-нибудь другой вопрос. Когда выяснилось, что она говорила на камеру, с ней был припадок. Я уговорил французов стереть это. Они клятвенно ей пообещали. Но вряд ли они это сделали.  Да и я бы на их месте не сделал. И у тех самых французов я остановился в Париже. От Парижа были еще более сильные впечатления, гиды из Актюэля показали мне многое, чего я сам вряд ли бы нашел. Но и без них интересных встреч было немало. Попав на какую то русскую выставку, я встретил Гошу Острецова, который мне показался несколько подавленным, встретил и Володю Мироненко и Никиту Алексеева. А прямо на улице встретил Гарика Пинхасова, который сказал, что его берут в Магнум, но чтоб я об этом никому не говорил. Мы потом специально с ним встретились и он меня туда повел. В агентстве, что меня удивило, он по-свойски  себя вел, несмотря на то, что был еще кандидатом, показал мне контакты Картье-Брессона. Я их тогда как реликвию в руках подержал. Было чувство, что в меня переливается креативность Анри. Года через два я рассказал об этом знакомой парижанке, которая там тоже работала, она абсолютно искренне сказала- Неужели ты думаешь , что это чего то стоит? Я, кстати, думаю что да (смеется). Вот из таких путешествий состоял 88-й и 89-й год, но я умудрился поприсутствовать на неделе британской моды в Москве, в том же Хаммеровском центре, который когда то навевал мне иллюзии о загранице. Вествуд там почему то не было, но был Эндрю Логан, который не раз еще приезжал. Это место стало стартовой точкой для зарубежного тура Кати Филлиповой, и стартом для организации первого модельного агентства «Жар птица». Возможно они хотели продвигать и моду тоже, но  начали они с моделей, заказав у меня  фотосессию.
 А у меня состоялась персональная выставка в Цюрихе, в месте о котором мечтают многие художники. Кунст Хаус это музей сопоставимый с Эрмитажем. А получилось так. Ко мне в мастерскую,   привела  людей из Кунст Хауса  Регула Хойсер корреспондентка Нойе Цюрихер Цайтунг. Они предложили сделать выставку и я, естественно, согласился.  Выставка  прошла удачно и все эти связи переросли в нормальную человеческую дружбу. А вот, что происходило в перерывах моих трипов…
Я, как и многие понимал, что в стране происходил полный бардак, но что именно происходит и, тем более что еще может произойти даже не предполагал. Вот как я столкнулся с действительностью. После развода я жил в Останкино и на купленной все-таки за границей мечте, в виде золотистого Мерседеса спорткупе, который я привез после распродажи всех своих работ на выставке в Берне 90-ого года, куда мы ездили вместе с Чемпионами Мира и Германом Виноградовым. Небольшое отступление. Относительно судьбы этой машины.  Если помнишь, в начале перестройки,  Горби нашел в Питере народных умельцев с которыми на глазах у всей страны обсуждал как скоро наш автопром сделает машины лучше мерседеса. Они обещали за три-четыре года. Он подарил им помещение под лабораторию и дал карт-бланш. Именно один из них и купил у меня в 1992 этот мерседес.  Видимо они уже махнули рукой на свое обещание. Впрочем, не одни они. Так вот…  Ставил я его на подземной стоянке, и кто то из охранников вдруг произносит странную фразу. Аааа, Мерседес, ну смотрите, недолго,  вам осталось с вашими мерседесами. Когда я пришел домой к телевизору, я узнал, что в стране начался путч. Я конечно поломился с фотоаппаратом к Белому дому и как сейчас говорят, был с первого дня на баррикадах. Встретил там режиссера фильма «Танцы на крыше», в котором снимался в эпизоде, играя себя самого. Он был типа сержантом ополчения и распределял экзальтированных добровольцев по подразделениям. Но это в последние дни, а первый день, был достаточно тревожным. Увидел Ельцина спускающегося  по лестнице к народу,  в этот момент я в него просто влюбился, он был как былинный герой. Такой решительный и родной. То, что думали про пустые полки, бардак и постоянные обещания Горбачева в рамки цензурного языка не укладывалось. Причем  в самом начале перестройки чуть ли не вся страна, включая меня, душою была за Горбачева. Но быстро устали от его пустых и витиевато неграмотных славословий.  Ну вот. Ходил я там по баррикадам и снимал. С обеих сторон от лестницы были навалены остатки каких то металлических конструкций типа строительных лесов, видимо так и не вывезенные после окончания строительства или ремонта.. И у меня возникла мысль, что если действительно скомандуют Альфе штурм, то тем и стрелять не надо, они просто могут сбросить этих мальчишек вниз и от них ничего не останется. Так и прошли три дня в тревожном ожидании. Все слушали Эхо Москвы, по какой-то причуде судьбы не отключенное гекачепистами. И только когда по «Эху Москвы» объявили, что ГКЧП капитулировало, все стали обниматься и поздравлять друг друга. Через полчаса начался парад артистов, которые определено тоже слушали радио. Первым появился Макаревич, и стал раздавать автографы, за ним Хазанов, Малинин, …  в общем все. Я помню, тогда еще позвонил Юре Антонову, спросить, а он-то приедет? На что он мне брезгливым тоном ответил «Да ну их на(непечатно)й». Позже режиссер «Танцев» Виктор Волков пропустил меня на балкон откуда я увидел, вернее, сначала услышал Инну Шульженко, орущую снизу из толпы мою фамилию. Тогда она работала журналисткой, а после событий стала  галеристкой «АзАрта». Познакомились мы с ней, когда она работала в театре у Васильева.  Я в ответ помахал ей взятым у кого то триколором. И тут мне пришла в голову мысль дать его Ельцину, чтобы он стоял не под большевистским флагом, но меня к нему не подпустили и флаг отняли.
 Потом  началось нашествие любителей сувениров. Какие то, неведомо откуда взявшиеся «полузащитники» стали отбивать на память гранит от как бы охраненного ими Белого Дома.
А еще больше возмутили меня такие же «демократы» возле памятника Дзержинскому, которые изуродовали гранитный монолитный постамент, которому цены нет.  Причем любое замечания против вандализма, встречалось крайне агрессивно, мол ты за коммуняк наверное и щаз тебя мы тут, и так далее. Это все не имело отношение ни к московской интеллигентности упоенной своими фантазиями, ни даже к простым горожанам. Это были понаехавшие демонстранты Бог знает, откуда, которые жили  в палатках вокруг Белого Дома и их долго еще не могли оттуда выселить. 
МБ ----Так же, как позднее шахтеры у Горбатого мостика. Это была какая то толпа людей из «трюма» советского корабля, которым изначально ничего не светило кроме оплаченных рабочих мест в конструкторских бюро и на предприятиях, явно недобравших придворных благ. И вдруг они все почему то стали «демократами» и непременными революционерами и борцами с коммунизмом. Возможно это какой то аналог среднего класса, которому больше интересно права покачать и побузить.
СБ ---- Мода  на коммунноборчество превращалась в абсурд,  даже Алла Пугачева стала давать интервью про тяжкие перипетии жизни советского артиста и про то, как ее зажимали. Комната смеха. Кстати, спустя немного времени состоялась выставка «Защита Белого Дома» в Московском Фотоцентре где был стенд и у меня. Примерно в те же дни я заезжал к Петлюре на Петровский и снял Сашин портрет с птенчиками. Такой двуглавый птицелов. «Двухголовая птичка среднерусской возвышенности» давно уже стала символом непокорности.  С Петлюрой я впервые пересекся в 1990 на женской выставке, приуроченной к 8-му марта, где они с Владиком Монро участвовали наряду с женщинами. Монро понятно почему, а почему Петлюра  уж не знаю. Петровский мне нравился и я там бывал, но сильно не втягивался в ситуацию. Рядом находилась «Аз-Арт», где тоже происходили показы альтернативной моды  от Ла-Ре и кипела какая то деятельность. Это если и было на излете, все же было новой струей, и я их снимал по рекомендации Петлюры. Появилась как модельер в этот же период и Настя Михайловская. Я продолжал снимать и Катю Филлипову и вернувшегося из Франции Гошу Острецова. Тема с модой запоздало развивалась и здесь, но, обгоняя события, снимать впрок,  уже не хотелось. На страницах журналов и газет все больше  процветала новая ублюдочная,  кооперативная эстетика, которая зачастую поглощала редкие всплески альтернативного.  Все же некоторые из новых альтернативных  и неформальных  образов появлялись в новых же российских журналах. Оплачивались публикации в них очень плохо. Порой дорога до редакции стоила  дороже, поэтому я особо с ними не сотрудничал. И, кстати, о журналах. Накануне путча вышел журнал Столица, на обложке которого был мой снимок - девушка с серпом под горлом, и с этим журналом стояли на баррикадах многие  ребята.  Для них этот кадр имел актуальный смысл. Как то на баррикадах двое ребят очень драматично прикуривали друг у друга, но я не успел это снять. Я попросил их повторить, они отказались, типа тебе нужно, ты и приспосабливайся. Я вытащил у одного из них из кармана этот журнал и показал свой паспорт. Они тут же повторили и предложили еще попозировать, на что я им сказал, чтобы лучше не теряли бдительности и следили за гостиницей Украина, где предположительно расположилась Альфа. Но вообще- то с журналами стало мне не интересно. К этому времени мне запало на ум замечание высказанное Юрой Любашевским, автором памятной статьи обо мне в Совьет Лайф, что после сорока пора подумать о вечном. И я начал развиваться в выставочном ключе, отойдя от рекламного  и репортажного фото. К тому же выставки проходили достаточно успешно.  В  начале 90-х началась и другая, клубная тематика. Я посещал и первые «Гагарин пати», которые открывали Тимур и Африка. 
Сережа Ануфриев. Я всегда ценил его как художника, но был вконец очарован им как конферансье Среднерусской Возвышенности, все первые концерты которой я снимал на видео. А в конце 80-х, он стусовался с Африкой и они ездили «инспектировать» южные территории. Сережа всегда фонтанировал идеями, которые не всегда были вредоносны для фотографии. С его участием  и с людьми, которых он рекомендовал я создал много хороших работ. В  начале 90-х Сережа, оставшись одним из последних действующих медгерменевтов, так и не разгерментизировался, а часть полномочий перешла на Облачную комиссию, которая осела на Петровском сквоте. Недалеко  открылся клуб Маяк у Друбич, а потом я сам оказался даже совладельцем клуба Эрмитаж вместе со Светой Виккерс. 
Это был центровой клубок активности, можно сказать андеграунда ставшего как бы доступным, но не утратившим своей закрытости и элитарности. И все это скрашивало даже тот негатив, который произошел в 93 –м году. Тогда по-настоящему стало обидно за державу, тем более, что я уже год как постоянно жил здесь рядом с Белым Домом.  Слова «русские стреляют в русских»,  сказанные комментатором  Си Эн Эн, врезались в мозг, а политика стала противна, по определению. Тренд Перестройки к этому моменту закончился, и интерес к нашей стране  в рамках культурных связей стремительно угасал, хотя многие неформальные связи все еще были актуальны. Конечно, не смотря на это охлаждение госотношений, молодежь и  арт круги продолжали выезжать за границу. Наша тусовка блюла свои целостные образы, в пику моде бандитской и челночной. Немного о челноках. С ними я поехал в Китай. 
МБ----"К власти в СССР после 1953–го пришли националисты и карьеристы–взяточники, покрываемые из Кремля. Когда придёт время, они сбросят маски, выбросят партбилеты и будут в открытую править своими уездами как феодалы и крепостники…"
Мао Цзэдун, "Новый Китай", Пекин, 1964 год. ( смеются)
СБ --- Я напросился к челнокам в тур, и они взяли меня, потому что им это было выгодно в плане оформления и денег и товаров на вывоз и, приехав, был предоставлен себе. Бизнес  меня  не интересовал, я был очарован Китаем. Пока еще социалистический, почти без машин, одинаково одетые люди на велосипедах. Целые толпы людей, при этом имеющие достаточно разные лица, при всей своей видимой одинаковости и азиатском налете на всем. В толпе можно было различить и китайского «чечена» с орлиным носом, и китайского взлахмоченного «еврея-интеллигента», и даже китайского «русского» с курносым носом. Очень разные лица. Женщины того периода мне понравились еще больше. Смесь, целомудрия и чувственности, которое невозможно  было не заметить даже по мельком брошенным взглядам. Вот там как раз кооперация пришлась к месту и расцвела масса кооперативных ресторанчиков, дико вкусных и дико дешевых. В 2007 году мне Китай показался уже не таким привлекательным. Капитализм, но как мне показалось, тоже с перекосами. Очарование и шарм простоты куда то улетучились. Вроде бы всего много, но не оставляет чувство, что что-то не так. И иногда ловишь себя на мысли, что итальянцы в далеком ленинградском поезде 70-х,  с которыми  я проспорил  всю ночь, были не так уж неправы.
Я  общался со многими прекрасными людьми. Кроме уже упомянутых, надо назвать Боба Дилана, Жака Дерриду, Джона Кэйджа. Я сильно сожалею, что не общался, хотя теоретически мог, только с одним человеком это Джон Леннон. Словами Джона, если не возражаешь, я закончу эту исповедь. Это из песни Никто не знает Завтра.
Прислушайся к себе и улови цвет мечты, иначе будешь вновь и вновь играть в существование.
 
 
Фотографии Сергея Борисова
 
Опубликовано:

В ленту раздела АгроАрт | Обсудить тему на форуме

ООО «Издательство Агрорус»
+7 (499) 500-10-84
119590, город Москва, ул. Минская, 1Г, корп. 1, офис 19
ООО «Издательство Агрорус»

Популярное



Комментарии (2)