Старейший русский писатель - Игорь Максимов, передал свой новый рассказ для AgroArt

Я услышал о нем "через третьи" руки, но любовь была с первого взгляда. Удивительно чистый, благородный и правдивый язык Игоря Максимова волнует душу. Радостно, что были Пушкин, Тургенев, Толстой, потом Бунин, Паустовский, Соколов-Микитов, потом Юрий Казаков, Василий Белов, Виктор Астафьев, а сейчас есть Игорь Максимов. То что его называют "белорецким Пришвиным" - неправильно, он Максимов, у него свой приход, свой взгляд на мир. Разменяв десятый десяток, спецпереселенец, фронтовик, учитель и Писатель Игорь Павлович Максимов не выпустил из рук пера, он еще и косу-то не выпустил!  Дай ему Бог вдохновения, творчества и сил. А здесь мы публикуем его новый рассказ "Синий вечер", открывающий "сенокосный цикл".

Синий вечер

    День кончился. Длинные тени легли на землю. Косить можно, но на сегодня хватит.

-Нахлестались, употешились, - говорит моя помощница: Ноги, как не свои, спина задубела, руки хоть отруби да выбрось. Теперь только бы отдохнуть, но у моей помощницы, как всегда, столько еще дел впереди, столько хлопот каждодневных, бабьих, что лоб перекрестить некогда: надо затопить баню, подоить коров, пропустить молоко, приготовить ужин.

    Положив косу в кусты, она плетется домой, а я, пройдя еще несколько рядков, повесил косу на сучок и развожу дымарь. Я уже отдыхаю.

    Какое это приятное, легкое чувство – отдых! Я наслаждаюсь им. Как блаженство (когда отходят руки, спина), оно доступно и знакомо не каждому: его испытывает только тот, кто занят тяжелым физическим трудом, кто в поте лица своего добывает хлеб свой насущный.

    Около меня ходит моя рыжуха, старая кобыла. Я держу ее в огороде, боюсь, как бы не деранула в лес, к подругам, она ржет. Я ее спутал. Ее донимает гнус, мелкие мушки лезут в глаза, жгут оводы, слепни, но здесь, у дымаря, спокойнее. Она то и дело тычет губами себе в плечо – где-то оцарапала. Я беру баночку с чистым дегтем и смазываю ей плечо. Она на ходу хватает траву и тут же, перекидывая спутанные передние, оборачивается к дымарю. Ей хорошо, покойно.

    Корму вдоволь. На берегу Амбарки заросли красного клевера, белеет анис; среди широких листьев юбочника поднялись высокие пучки пырея. В ложке, где мы только что косили осоку, пахнет свежими огурцами; пряный запах моркови идет от травы, которую мы называем морковником; но приятнее всего тонкий аромат валерианы. Это – чудо! Синие бородавчатые шляпки, точно пуговки, на розовато-сером стебле, и когда косишь,  они потрескивают; запах так силен, что пьянит; голова начинает кружиться, и ты раскачиваешься с косой из стороны в сторону влево-вправо, влево-вправо. Блаженное состояние! Как на качелях. Острая сталь, поблескивая, врезается в зеленую мякоть.

Коса – говорят мужики, - не косит, а бреет, берет до земли, до красных и синих корешков.

Взмах – вдох, взмах – выдох; легко и свободно дышит грудь; воздух чист, как слеза ребенка.

Лень и истома, сонливость отлетают, будто их и не было, и ты идешь навстречу солнцу. Трава блестит, переливается радугами, тысячи белых огоньков мерцают впереди: сейчас они падут, потухнут, зеленая стена травы ляжет в ряд за косарем. По поляне, по низинкам, по бугоркам, а то и по кочкарю – где только ни пройдет коса! До десяти тысяч взмахов за день делает хороший косарь, до гектара скашивает за день.

   Косьба – это не только тяжелый физический труд, но и мускульная радость, и никакая зарядка не может пойти с ней в сравнение: не пустой бег, а движения, полные сил и напряжения, не железо – тут подымаешь, а тонны травы, сена, которое потом обращается в молоко, масло,  мясо. Здесь, на лугу, или на лесной поляне, порой в глухомани какого-нибудь  Бинка сильнее всего чувствуешь свою близость к природе, сливаешься с ней в единое целое.

    Я подложил гнилушек в костер, дым -  трубой, завился, закрутился, обдавая Рыжуху. Она наклонила голову до самых почти гнилушек и дышит ... дымом.

- Как она не задохнется? – дивлюсь я и по тропе направляюсь домой.

   Кутаз позвякивает – это Рыжуха сквозь кусты смотрит в мою сторону: наверно, прощается.

    Был синий вечер.

    Синий воздух залил все пространство от земли до неба. Синие кусты олешника, кажется, наклонились ниже; синий дым подымался от костра, а передо мной все еще стояли большие синие глаза Рыжухи. Скоро мы с ней расстанемся. Легкий всплеск раздался в синей заводи – это лягушки попрыгали в воду. С бережков свешивались зеленые космы осоки; ива, чуть ли не опрокинувшись, полоскала свои косы, а за мостками то и дело слышалось «бульк-бульк»! – это играла мелочь, мольтява, пескарики, иногда серебряной свечкой вставал над водой харюзок и, схватив в воздухе добычу, исчезал в воде, ходили волнистые треугольники.

    Я присел на корточки, пригнув голову, чтобы не мешать никому жить здесь своей жизнью и думал: кто я здесь, в этом таинственном мире? Кто придет сюда после меня? Кто будет косить эту траву?

    Я не заметил, как выплыл месяц.

    Почти вертикально он стоял лиловым рожком и улыбался, глядя на меня на эти кусты, на землю. Было легко на душе. Я не думал в эти минуты ни о пустых полках в магазине, ни о дефиците, я жил здесь своей особой жизнью, отторгнутой от TV, грохота окружающего мира.

    Немного надо человеку, чтобы ощутить счастье жизни. Оно не зависит от объема внешних благ, богатства; оно зависит только от нашего отношения к ним. И – подумал я, - еще от умения найти себя, свое место в этой жизни.

    Баня уже истопилась и от нее шел легкий запах березовых дров. Сейчас, думал я, пройдусь с веничком по членам, по спине, сметы грязь, пот, соль – и чай с медом, сливками и закачусь на сеновале до утра.

     Пусть порой мне шепчет синий вечер, что была ты песня и мечта,  - бунчал я себе под нос.