В 1948 году мне было три года когда наша семья переезжала из Меленок в Новописцово

 

                                                                                Если крикнет рать святая

                                                                               «Кинь ты Русь, живи в раю!»

                                                                               Я скажу: «Не надо рая,

                                                                                Дайте родину мою»

                                                                                                  С.А. Есенин

 ЧЕРНАВКА И ТЕЛЕНОК

Ехали по железной дороге с множеством пересадок. Дорога была для меня тяжелой, из положительного запомнил стоявшие на прилавках вокзальных буфетов красивые как громадные елочные игрушки конические сосуды с краниками, - они были заполнены сияющим очень вкусным клюквенным морсом. Еще запомнил устроенный в центре зала ожидания железнодорожного вокзала в Иваново большой граненый аквариум с водорослями и крупными золотыми рыбками, увиденными мною в первый раз. В товарном вагоне  везли мебель и корову звали ее Чернавка

В Новописцово мы жили рядом с парком, в котором все лето по вечерам играл духовой оркестр,  на аллеях стояли планшеты с копиями карикатур Кукрыниксов, в летнем театре выступала самодеятельность, на входе в парк был большой портрет товарища  Сталина. С началом выпасного сезона предупреждая хозяек далеко разносившейся мелодией рожка пастухи прогоняли по центральной улице частное стадо собирая его на пастбище и возвращая обратно. Предводителем в стаде был громадный черный бык с налитыми кровью глазами и железным кольцом в ноздрях, возвратившись с пастбища оставшись один он набычившись и пуская до земли слюни бродил в тоске по поселку  наводя на всех страх , а дети прятались или забирались куда повыше.

 

Дом наш был со шпилем, с русской печью, для отопления была еще круглая печь - голландка у дома был огород без сада. Чернавка стояла в скотном дворе примыкавшем к соседнему дому, в связи с ней запомнились заготовка сена, поочередное столование пастуха; у него я научился дуть в сваренные вкрутую яйца – наверное, чтобы кожура лучше чистилась, родители недоумевли откуда я этому набрался.  Как-то поздней осенью у Чернавки  родился, как мне тогда показалось, очень большой теленок, его мокрого принесли в дом и положили на пол в прихожей, где он жил какое-то время. Поили его молоком, которое у коровы в этот период было горьким. Потом теленок выпал из моего поля зрения, до того как стало можно выпускать его в стадо старший брат Юра и мать ходили его выпасывать, нанимали для этого какого-то мальчика из соседней деревни Тетибоково. Варили теленку  в отдельном чугуне щи, - из, нарубленных в деревянном корытце, лебеды, крапивы… с добавлением отрубей. Как-то уходя мать сказала Юре чтобы покормил меня щами, перепутав чугуны он налил мне телячьих - щи были невкусные без соли, но пришлось съесть. Было очень обидно, когда потом все смеялись. Как-то за столом у меня,  а может у  Юры заурчало в животе - мать улыбнулась и сказала «бычок промычал». По мере того как мы подрастали и у отца проходил туберкулез - от хозяйства (коровы, поросенка, уток, кур) постепенно избавлялись - оставили  только огород.

ПИКНИК

 

На льнокомбинате был новенький  автобус Горьковского завода автобусов, красивого небесного цвета, мест на двадцать с такой шикарной никелированной ручкой, которой водитель открывал переднюю дверь - впуская и выпуская пассажиров. Году 1950 не знаю, по какому поводу  на Троицу или Петров день – особо отмечавшимся в Новописцово,  после работы была организована поездка за восемь километров на реку Волга в Каменку, и отец взял меня. Примерно на полпути все стали смотреть в одну сторону, послышалось -«смотрите – цыгане, табор»; я успел разглядеть только распряженные повозки кочевников и  развешанные на них стеганые одеяла. Проехали, окруженные молниеотводами, громадные скирды льнотресты, доставлявшейся сюда по воде, и начался, как мне показалось, очень страшный, прорытый на крутом Волжском берегу узкий, посыпанный угольным шлаком,  спуск к пристани. Пристань состояла из пришвартованного к широким сходням большого, покрашенного белой краской, не помню одно- или двухэтажного, дебаркадера с башенкой.  Корпус   плавучей  части дебаркадера был деревянный, черный от смолы. Развернувшись, еще немного проехали вдоль берега.  Шумная с трофейным аккордеоном компания расположилась на поляне недалеко от воды. После катания на лодке сидя за спинами взрослых, раньше детей за стол с выпивкой не сажали, я изнывал от скуки, хотелось домой.  Какой-то веселый хорошо одетый дяденька, с заговорщицким видом  держа за лапку лягушку, все протягивал мне её,  предлагая незаметно опустить  в лежавший на траве рядом с какой-то дамой полураскрытый радикюль. Я отказывался, воспринимая это без юмора только как насмешку, в том числе и над собой. В конце концов он посадил лягушку в радикюль сам, - эффект был слабоват. Вернулись в Новописцово с песнями  затемно - дома отца ждал грандиозный скандал, мне тоже попало до слез, мать все выпытывала у меня, где и с кем мы были, про лягушку я не рассказал.  Как я теперь понимаю больше всего она боялась - как бы какой-нибудь правдоискатель и борец с привилегиями не поднял вопрос - мол директор комбината, коммунист на религиозный праздник устроил пьянку – гулянку,  использовал служебный транспорт, но старые «революционеры» видно выдохлись, а до перестройки было далеко.

 ПЕКАРНЯ

 

 Путь в школу проходил через заброшенное кладбище с красивыми памятниками фабрикантам Клюшниковым (с одним из Клюшниковых я сидел за  партой; я так понимаю, что учительница  специально посадила, а может, получилось случайно). При кладбище была, как мне казалось древняя церковь Петра и Павла без куполов с крестами, в которой была устроена пекарня. Смущали почти, что новые расписанные позолотой очень красивые карнизы церкви и выложенные на стенах кресты. Тогда мне казалось, что кирпич не разрушается, а позолота не осыпается. Диссонансом оставшегося благолепия была огромная куча каменного угля у одной из стен церкви и кирпичная пристройка в виде складского навеса около главного входа. Кирпич пристройки был, скорее всего, от разобранной верхних частей церкви и колокольни, им  же была заложена часть церковных окон. Помимо ворот пристройка была оборудована низким окошком с глухими створками.  Году в 1954-м мы, группка второкласников, возвращаясь из школы, остановились понаблюдать за погрузкой свежеиспеченного хлеба на телегу, оборудованную  большим фанерным ящиком с дверцами в боку.  Возчик вытаскивал из ящика пустые деревянные поддоны – такие же как сейчас, отправлял их в раскрытые створки, откуда появлялись поддоны  заполненные буханками, после чего он ставил их в свой ящик, вкусно пахло хлебом. Вдруг возчик озорно взглянул на нас, расплылся в щербатой улыбке, отломил от горячей  буханки приличный угол  и протянул нам. Естественно мы набросились на эту корку мне тоже дали маленький кусочек. После чего, вместо спасиБо, мы стали бессовестно и безуспешно клянчить: «Дядь, дай хлебушка». До сих пор стыдно. На возчика, за испорченную буханку, продавщица наверное ругалась, хлебом тогда торговали на вес. Вот такой был дополнительный урок.   

РАКИ

 

Наша  улица  с домами, расположенными в один ряд, называлась Нагорной, второй стороной улицы были огороды,  располагавшиеся на склоне к реке, далее  была  улица Подгорная огороды которой выходили к речке с названием Сунжа. Почти напротив нашего дома на  дорожке в деревню Тетибоково через речку были устроены лавы –   пешеходный мост из досок, ниже по течению напротив фабрики, река была припружена невысокой деревянной плотиной, лавы и плотину  приходилось восстанавливать после ежегодного половодья и ледохода. Лежа на лавах, в прозрачной воде было видно рыб, песчаное дно, по которому ползали раки. Если на воде была рябь, то начиналась кружиться голова, и казалось что рябь стоит на месте, а лавы движутся над водой.  За плотиной речка разливалась - ребенку по колено и можно было ловить раков руками - я их не боялся, хотя иногда они  изловчались ущипнуть своими клешнями, оставляя на пальцах царапины.  Однажды, за этим занятием я услышал - «мальчик продай рака» - на берегу стояли  женщина в платье с плечиками и мужчина в светлом почти белом, сшитом по моде того времени костюме – френч.  В Новописцово я видел их первый раз. Удивился, зачем покупать, если они вот под ногами. «Берите  так». - ответил я. «Нет, возьми». - мужчина дал мне рубль. Я был ошарашен свалившимся богатством. На рубль на рынке я купил себе  красивый обернутый фольгой мячик на резинке.

РЫНОК

 

Рынок в Новописцово был слабый, он располагался на центральной площади напротив проходной льнокомбината.  Около коновязи недлинный, ничем неогороженный рыночный прилавок под навесом за которым я почти не видел торговцев. Разве что по осени или зимой на крюках развешивались туши, и шла вялая торговля мясом.  Невдалеке стоял изукрашенный резьбой по дереву нарядный как шкатулка книжный магазин, где торговали книгами, плакатами, школьными учебниками. Магазин почему-то все называли КОГИЗОМ, чтобы понять это слово  заглянул  в ИНТЕРНЕТ, оказалось, что это аббревиатура существовавшего до войны книготоргового объединения государственных издательств. Людям понравилось звонкое мудреное название московской конторы, и они продолжали употреблять его. Если глядеть от проходной комбината,  то справа от рыночного прилавка стоял  магазин, он представлял собой длинный односкатный бревенчатый сарай  с отдельными входами в магазинчики - «Промтоварный», «Ткани»,… самым знаменитым был «Железоскобяной» где торговали изделиями из железа. Во весь магазин было устроено низкое деревянное крыльцо – тротуар, перекрывавшийся от дождя козырьком, который поддерживался столбами - колоннами.  На крыльце зачастую по всей длине располагались частные торговцы, - местные, как я разобрался позже, торговавшие деревянными игрушками из Богородска, глиняными свистульками, крынками для молока и горшками из Каргополя, Хохломской деревянной посудой. Дорогих изделий Палехской лаковой миниатюры на рынке я не видел, хотя в домах у некоторых приятелей были. Украинцы торговали крашеным ковылем, красивыми стеклянными рамочками для фотографий разрисованными цветным лаком и сиявшие подложенной с обратной стороны фольгой. К слову фольга в те времена иногда разбрасывалась с самолетов, чтобы создавать помехи вражеским радиолокаторам - боялись участи Хиросимы и Нагасаки, а мне иногда снился атомный гриб, и я в ужасе просыпался. На рынке почти всегда стояли торговки подсолнечными семечками, продававшими их из раскрытых мешков гранеными стаканами и стопками объемом в полстакана. Иногда сидели нищие им подавали мало в основном медь редко беленькую, считалось, что  в нашем государстве не может быть нищих и вправду они исчезли на несколько десятилетий до перестройки. Однажды кто-то сказал мне, что на рынке сидит, чуть ли не мохом покрытый дедушка с большой нагрудной медалью Герой Войны 1812 года и всем показывает мешок с наградами еще той отечественной войны. Я побежал смотреть, но никакого дедушки уже не было. Очень расстроился. Гораздо позже про этого дедушку я слышал от жителя Калужской области.  Может и ходил такой странник, но медаль была, наверное, юбилейная в честь столетия победы в Отечественной Войне 1812 года.

Как-то осенью подходя к площади, я услышал пение. Пели два человека, были они в шинелях без погон. Когда я подошел ближе увидел, что один был без глаз, другой без рук. Чего пели, не помню – какие-то баллады, но точно не из Утесова и не из Олешковского. Шапка, лежавшая у их  ног, была полна рублями и трешницами, немного мелочи. Работницы с фабрики  клали деньги и в смятении уходили, некоторые стояли рядом и тихо плакали.      

Алексей Захаров                                                                                                                                                                                                       2012 г.